Беспредел

Людоед

   Когда надымския прокуратура расследовала это дело, до самого конца следствия никто не мог поверить, что такое может произойти.

   Дело было зимой
   Вертолет геологов совершал облет своих подбаз - иначе говоря, имущества, оставленного в поле: балков, дощаников, засыпушек, сооруженных на случай непредвиденных ночевок, пургования и даже зимовок, разного оборудования и механизмов, укрытых брезентом, пленкой и толем от дождей и ржави.
   Приземлился на снеговой пятак около домика подбазы - старый пилот помнил его хорошо, поскольку летал сюда много раз, заглушил двигатель и в следующий миг неверяще вскинулся на своем сиденье. Из дверей домика неожиданно выполз оборванный человек с ружьем и лежа, будто стрелок, вскинул свою "ижевку", целясь в "Ми-8".
   - Ложись, - поспешно скомандовал пилот своему напарнику, пригнулся сам, уходя под прикрытие приборной доски, замер, ожидая выстрела.
   Выругался запоздало:
   - Бомж, ети его за ногу! И сюда божми добрались. Вот с-суки!
   Он ждал выстрела, но выстрела не последовало.
   Пилот выглянул из-за приборной доски, увидел, что лицо лежавшего оборванца было мокрым от слез. В следующую минуту бомж перевернулся на спину, - встать на ноги он, по-видимому, не мог, - и откатился от ружья.
   Летчики, помедлив немного, выбрались из вертолета наружу...
   Прошло мгновение и они остановились, будто упершись в невидимую стену, они буквально онемели от ужаса, разом навалившегося на них - рядом с домиком подбазы, на длинном листе фанеры, собранные в небрежную груду, лежали кости, в происхождении которых сомневаться не приходилось.
   Поверх костей стояли два человеческих черепа, один побольше, другой поменьше. И что самое страшное - рядом с костями лежала рука. Наполовину обглоданная женская рука с изящной узкой кистью, которую украшал дешевый перстенек с бирюзовым камешком.
   - Людоед! - ахнули летчики и опрометью кинулись от бомжа к вертолету - единственно надежной, как показалось им в этот момент, защите...
   Командир первым прыгнул в машину, судорожно ухватился пальцами за ручку шаг-газа.
   - Взлетаем, немедленно взлетаем! - выкрикнул он.
    Второй пилот попытался остановить его, положил руку на плечо толстой меховой куртки.
   - Погоди, командир, не пори горячку. Тут что-то случилось, надо разобраться!
   - Не хочу ни в чем разбираться, - закричал командир. - Пусть прокуратура разбирается. А мы - взлетаем! Вот привезем в следующий раз прокурора - он во всем и разберется.
   Через несколько минут вертолет уже находился в воздухе. А человек, лежавший внизу на снегу, снова целился в вертолет из ружья и плакал.
   Второй пилот глянул вниз и отрицательно качнул головой:
   - Стрелять он не будет. Он вообще, по-моему, не видит нас. Мы напрасно сбежали, командир. Надо бы разобраться, в чем дело.
   - Разбираться с людоедом? Нет уж, береженого Бог бережет.
   Через два часа на подбазу прилетела оперативная группа во главе с надымским прокурором Николаем Ивановичем Ветюговым. В группу были включены и эксперты, и криминалисты, и следователи, и опытные розыскники из местной милиции. Прежний вертолетчик лететь отказался наотрез, заявив, что полетит только тогда, когда в руки ему дадут автомат - для самообороны, поэтому в тайгу, на подбазу, послали другой экипаж.
   На этот раз из избушки никто не вышел, избушка была словно бы мертвая. Ни кудрявого дымка, вьющегося из трубы, ни одного промелька в грязных черных окнах, вообще ничего живого. На фанере, примерзшей к приступку, на прежнем месте, продолжали лежать человеческие кости.
   На несколько мгновений задержавшись у приступка, где лежали человеческие кости, Ветюгов скомандовал фотографу, сопровождавшему оперативную группу:
   - Сделай снимок! На память о вечности.
   Иван Корнейцев был человеком неприметным, о нем даже всезнающая милиция не могла ничего толком сказать - задержаний у него не было, нарушений тоже не было, крупные выпивки и мордобои за ним не числились.
   Постоянного места работы у него тоже не было - то он в Ноябрьске у геологов трудовой стаж себе зарабатывал, то у газовиков на вахтовках сидел, то вездеходы в слесарной мастерской ремонтировал - нигде особо не задерживался... А когда оставался без работы, то брал ружье и уходил в тайгу. Жил там. Бил дичь, ставил силки на зайцев, пару раз - так уж случилось, - завалил огромных дураковатых сохатых, ловил рыбу в реках и озерах, диких уток сгонял с гнезд, забирал теплые яйца и готовил себе роскошные омлеты - в общем, жил, как мог.
   Случалось, что, оставаясь один в тайге, каком-нибудь полуразваленном зимовье, он люто тосковал по городу, по своим собратьям-бражникам, по женщинам - женщины ему даже снились во сне, и тогда Корнейцев старался как можно быстрее выбраться из леса, поскольку ему понятно было - он дошел до ручки.
   Имелась у него в Ноябрьске женщина - такая же неприкаянная, как и он сам, с такой же неустроенной судьбой и неистребимым желанием выбиться в иную жизнь - лучшую, чем та, по которой она плыла, словно щепка по течению.
   - Я могу тебе обеспечить такую жизнь, Лида, - сказал ей Корнейцев, - только не здесь, не в городе, городскую жизнь я презираю, - в лесу. Пойдешь со мной в лес?
   - Пойду, - быстро согласилась женщина, в городе ей терять было нечего, - и ребятенка своего с собою возьму.
   У нее был сынишка, довольно смышленый паренек Витька, который в школу еще не ходил, но выглядел старше своих шести лет. В городе Витьке так же, как и матери, было неинтересно, он сторонился своих сверстников, сторонился игр, в которые те играли, а вот к лесу, к таежному безлюдью тянулся - видать, в генах его, в крови, была заложена хорошая кержацкая основа... При виде ружья он даже подобрался, будто солдат, лицо его посветлело.
   - Хороший паренек растет у тебя, Лида, - похвалил Корнейцев, - настоящим таежником будет.
   - Моя отрада, моя надежда на будущее, - Лидия Григорьевна Семенова притянула к себе Витьку, потрепала его за чуб. - Старенькая буду - кусок хлеба с кружкой воды в постель подаст.
   Так Иван Корнейцев вместе с Лидой Семеновой и ее сыном и переместился в тайгу, в домик подбазы, в котором давно уже никто не обитал. У Ивана была большая лодка, он перенес в нее скарб, полтора мешка муки - все, что смог добыть, мешок картошки, несколько кульков крупы, оглядел груз и легкомысленно махнул рукой:
   - На подбазе голодными не останемся - наверняка там где-нибудь продукты запрятаны, а потом сама тайга умереть не даст - в тайге зайцы под каждым кустом сидят, ждут, когда им свернут голову и пустят на жаркое, а куропаток вообще палкой более сотни за полчаса понасшибать можно.
   Очень скоро в глаза им заглянул голод. Зайцы, что раньше сидели под каждым кустом и норовили попасть на жаркое, странным образом испарились, куропатки, которых можно было ловить даже карманами собственных штанов, исчезли, растворившись в низком темном небе, никаких продовольственных запасов на подбазе не оказалось.
   Корнейцев, утопая в снегу с головой, барахтаясь среди кустов, хрипя, привязав к ногам две ободранные слеги, очень отдаленно напоминающие лыжи, пытался наладить охоту в ближайших окрестностях, но затея оказалась пустой - ничего путного эта охота не принесла, он не то чтобы ни одной куропатки не добыл, даже мышей на суп, и тех не смог наловить.
   Положение сложилось аховое. Единственное, что мог делать Корнейцев регулярно, - притаскивать в дом ведро снега и ставить его на плиту - через десять минут снег превращался в воду. Но одной водой, как известно, сыт не будешь.
   Первым умолк и свалился Витька. Лидия Георгиевна, разом почерневшая и подурневшая, часами сидела над ним, пытаясь поддержать жизнь в увядающем теле, но все было бесполезно.
   Через три дня Витьки не стало, он сгорел, как свеча. Мать выпрямилась над ним, горестная, с невидящим взглядом, застонала, Корнейцев пробовал заговорить с ней, но попытка ни к чему не привела, Лидия не слышала его. О чем она думала в эти минуты - можно было только догадываться. Собственно, догадаться было нетрудно.
   И уж во всех случаях точно - она жалела о том, что ушла в тайгу с Корнейцевым. Рядом с людьми ведь всякая беда переносится легче. В ней словно бы все высохло, вымерзло, даже слез, и тех не было.
   Корнейцев выполз на воздух, разгреб небольшой прямоугольник снега рядом с домом, попробовал выкопать могилу для мертвого паренька, но сил у него не было. Да и мерзлая земля была твердая, как камень, даже тверже камня. Корнейцев выдохся и на последнем дыхании, надрываясь, затащил себя в избушку. Там часа два отдыхал, приходя в себя. Ясно было одно - могилу ему не вырыть - не осилит, Лидия ему не помощница - значит, придется ограничиться тем, что он вытащит труп из хибары и оставит там.
   А если придут волки и изуродуют тело? Корнейцев поморщился - об этом не хотелось думать.
   Когда он начал вытаскивать труп Витьки, Лидия Георгиевна вцепилась в сына, будто в живого, и начала выть. От воя у Корнейцева даже мурашики побежали по коже - такого воя он еще не слышал. Поежившись неприятно, он отпихнул женщину в сторону, та вцепилась в тело сильнее:
   - Не дам!
   - Да пусти ты, дура! - прикрикнул на нее Корнейцев. - Не видишь, что ли, сдох твой Витька, сдох!
   Корнейцев дернул Витьку посильнее, тот свалился с топчана на пол. Лидия Георгиевна взвыла еще громче - так громко, что у Корнейцева заложило уши. Тем не менее он выволок Витьку, с трудом затащил его на приступку, специально сооруженную для разных плотницких и прочих работ и поделок
   Потом, отдышавшись пополз в дом. Лидия Георгиевна лежала на полу без сознания.
   - Эх, кусок хлеба бы сейчас, - просипел Корнейцев, - или немного мясного бульона.
   Но ничего, кроме кружки теплой, припахивающей хвоей воды, он несчастной женщине предложить не мог. Подняться Лидия Семенова не смогла - она угасала так же стремительно, как и ее сын, - будто свечка. Корнейцев слышал от кого-то, что женщины живучи, как кошки, первыми в голодных ситуациях сдают мужчины, а женщины тянут, тянут, тянут и, как правило, выживают, он думал, что Лида выдюжит, перенесет не только смерть сына, а и многое другое в силу своей природной двужильности, но этого не случилось. Однажды утром он проснулся, а Лидия Георгиевна лежала на топчане с открытыми глазами.
   - Лида! - позвал он ее хриплым, едва слышным голосом, шевельнулся, застонал, ощутив внутри себя тяжелую застоявшуюся боль. Он не хотел верить в то, что видел. - Лида!
   Лидия Семенова не отозвалась, она была мертва.
   Не менее сорока минут понадобилось Корнейцеву, чтобы сползти с топчана - внутри все разладилось, болело.
   На всякий случай он потряс Лидию за плечо - вдруг та очнется? Но глаза ее были неподвижны, она не очнулась. Корнейцев выволок тело Лидии Семеновой из хибары и положил рядом с Витькой.
   Вскоре голод взял его за глотку так, что не продохнуть - кричи, не кричи, дыши, не дыши, плачь, не плачь, - ничто не поможет. Ни вареная кора, ни почки, которые он ножом соскребал с веток и бросал в кипяток, не помогали, голод прочно, когтями впился в Корнейцева. Земля под ногами плыла, пространство перед глазами обрело прочно красный цвет.
   Когда стало совсем невмоготу, он выполз наружу и, глядя на худое окаменевшее тельце Витьки, достал нож, затем, отворачивая голову в сторону, отпилил ему ногу. Ногу, чтобы та оттаяла, втащил в помещение. В тот же вечер он досыта наелся мяса.
   Витьку есть было легче, чем Лидию Георгиевну, Витьку он слишком мало знал. Но когда Витька кончился - остались одни оскобленные ножом кости, он долго сидел с ножом около тела Лиды, не решаясь подступиться к ней, но потом все-таки подступился. Через две недели он обнаружил, что в чреве Лиды находился плод, его плод - Лидия была беременна...
   Одна из версий, которую отрабатывала следственная группа во главе с Ветюговым, - та, что в состоянии голода Корнейцев совершил убийство. Убил, чтобы съесть людей, находившихся с ним на подбазе. Но ни одного из подтверждений, что было совершено умышленное убийство, бригада не обнаружила. Не нашла ни одного вещественного доказательства.
   Да и сам Корнейцев отрицал всякую попытку насилия, при воспоминании о Лидии Семеновой у него начинал дрожать рот, губы разъезжались в разные стороны, а на глазах наворачивались слезы.
   Уголовное дело пришлось закрыть за отсутствием состава преступления. Местные охотники, слыша имя Корнейцева, брезгливо отворачивались в сторону: для них охотник, не сумевший прокормить себя охотой - не человек, не таежник, а так себе, двуногое недомыслие. Тем более такой, как Корнейцев, - только дрожь по коже бегает, когда они рассказывают друг другу об этом людоеде.
   Помаявшись немного в городе, Корнейцев куда-то исчез. Говорят, подался на заработки в одну из газоразведочных экспедиций.