Беспредел

Муалим

   Приехав в Москву, этот человек уверовал в то, что он легко покорит первопрестольную.
   Сложилось все по-другому.

   Был Тофик низкоросл, имел длинный волосатый торс, короткие мускулистые ноги, загорелую лысину... В Москву он приехал из одной южной республики, славящейся своей нефтью, гранатовым соусом, хурмой и сливами, очень быстро здесь освоился и как-то вечером, сидя с земляками за нежным душистым шашлыком, заявил:
   - Здесь я скоро буду не гостем - хозяином. Вот увидите!
   Темноволосые (хотя в большинстве своем - лысые), горбоносые земляки дружно зааплодировали:
   - Молодец, Тофик-муалим!
   Муалим - значит учитель, уважаемый человек, это одно из самых почетных обращений в теплой республике, из которой приехал Тофик, еще есть, правда, обращение "джан", но Тофик Джумаев уже вышел из того возраста, когда к человеку можно так обращаться, "джанами" у него на родине называют молодых, а к Тофику обращались с почтением и поклоном:
   - Муалим!
   Имея две палатки - благодаря дяде Альберту, раньше других понявшему исключительное положение рыночного бизнеса в бывшей столице бывшего Союза и осевшему в Первопрестольной еще в первые годы перестройки, - муалим мог рассчитывать на то, что жизнь его в здешних благословенных местах здорово пойдет в гору... Ибо что в чужом краю может быть важнее поддержки земляков? Да ничего, собственно, думал Муалим.
   Дома у Тофика-муалима осталась семья: жена, старая мать, трое детей-школьников. Находясь в Москве, муалим решил, что мужчине негоже плыть одному по московской жизни, пусть даже она будет очень короткой - у него должна быть спутница, и Тофик начал приглядываться к прекрасным мира сего, окружающим его на работе.
   Кого тут только не было! И золотоволосые, со жгучими глазами молдаванки, и смешливые хохлушки с тугими щеками, покрытыми соблазнительным румянцем, и русские, приехавшие из Подмосковья, из Орловской и Курской губерний.
   Если уж и выбирать себе партнершу для московской жизни, то надо выбирать серьезно, надолго, чтобы было потом куда после работы прийти и вообще отдохнуть не только телом, но и душой...
   Через два дня он задержал свой взгляд на Алле Бойко - девушке с серьезными серыми глазами, которая заправляла на рынке овощной палаткой и умела торговать много лучше других. Муалим никак не мог понять, чем же она берет - то ли товар умеет расположить более броско и, естественно, более выгодно, чем это делают девицы в других палатках, то ли цены у нее на пятачок ниже, то ли она улыбается шире, то ли умеет находить более складные слова, то ли еще что-то имеет место, но факт оставался фактом: Аллина палатка была самой прибыльной на здешнем рынке.
   В конце марта, в день весеннего равноденствия, когда полрынка занималось тем, что ставило на попа сырые куриные яйца, - только в этот день "куриные фрукты" могут стоять в таком неудобном положении, в другие дни шлепаются набок, - Тофик-муалим преподнес Алле розу, завернутую в целлофан.
   - Королеве нашего рынка! - проговорил он галантно.
   В следующий раз Тофик-муалим подарил ей три розы редкостного кремового цвета, только что привезенные из Нидерландов, к цветам - коробку конфет. Алла приняла дар...
   "Надо сделать Алле подарок посущественнее... Например, подарить золотую цепочку с кулоном. Если возьмет - значит, все у нас с нею будет в порядке, она - моя... Если же не возьмет, то надо будет ее дожимать, пока она не станет моей".
   Тофик-муалим купил цепочку, свитую из золота двух сортов, к цепочке подобрал кулон с прозрачным симпатичным камешком.
   На следующий день он подошел к палатке, где работала его избранница, спросил, улыбаясь лучисто и одновременно сдержанно:
   - Скажите, Алла, когда у вас день рождения?
   Вместо ответа Алла засмеялась:
   - Никак хотите подарить мне автомобиль?
   - Ну, не автомобиль, а кое-что хочу, - муалим поднял указательный палец, нарисовал им в воздухе колечко и добавил: - Ценное.
   Лицо Аллы сделалось грустным.
   - Нескоро еще. Через полгода.
   Тофик-муалим мигом уловил перемену в лице девушки, вздернул руки, будто в мусульманской молитве - ощутил себя учителем, способным нести свет в души человеческие.
   - У нас на Востоке знающие люди вместо одного дня рождения празднуют четыре, - сказал он, - делят год на четыре четверти, у каждой четверти имеется свое солнце, своя луна, своя приливная волна, свой лунный свет - все свое, словом... Поэтому мы отметим твой очередной день рождения через три дня, в следующую субботу. Согласна?
   По лицу Аллы проползла светлая тень, словно бы она задумалась над предложением, в следующий миг тень исчезла, и она ответила:
   - Согласна!
   В тот же вечер Тофик-муалим пригласил Аллу к себе в гости домой.
   Алла была довольна своим ухажером.
   Нравилась она муалиму все больше и больше. Ему даже хотелось мурлыкать, будто коту, когда он видел ее.
   Была Алла ласковой, заботливой, иногда она угощала муалима домашней едой, и это трогало его настолько, что у него в горле возникал горячий комок и ему делалось трудно дышать, - муалим едва ли не до слез был благодарен Алле. Дело дошло до того, что он начал подумывать, а не связать ли с этой красивой заботливой женщиной свою дальнейшую судьбу?
   Идея была хорошая, она грела муалиму душу. В конце концов он решил - связать. В Москве ведь очень трудно жить без постоянного душевного обогрева, без близкой женщины... А то, что на юге, в теплом краю, у него осталась женщина - это даже хорошо... Это очень хорошо. Он все-таки мусульманин, а пять-семь жен у мусульман - это обычное дело. Того требует Коран. До семи жен ему еще тянуть да тянуть.

   На душе у муалима сделалось легко, светло, там даже птицы, кажется, начали петь, - сладкоголосые птицы, которых в России нет, они водятся только на его родине, в тамошних райских кущах. Губы у муалима расплылись в улыбке, глаза заблестели.
   Когда они остановились у ювелирного магазина, объявившего о широкой распродаже своих товаров, Тофик-муалим купил Алле и себе обручальные кольца, Алла в ответ на это рассмеялась и отодвинула свое кольцо в сторону:
   - Этого не надо.
   - Почему?
   - Купи мне лучше простое колечко, не обручальное... Оно будет крепче обручального, поверь мне.
   Тофик-муалим так и поступил.
   Прошло полгода. Тофик-муалим похудел, постарел, под глазами у него появились мешки, в волосах, благообразно обрамлявших лысину, - белые, похожие на неряшливые, испачканные мукой клочья, пряди, лоб изрезали морщины. Москва брала свое - люди старели в ней быстро, стремительно расставались со своим надеждами и делались подобиями самих себя, других таких городов, способных смять человека, высосать из него все, ничего не оставив в оболочке, в мире больше нет, - Тофик-муалим сделался нервным, движения у него стали резкими, как у кулачного бойца, бросающегося в драку, в голове не стихал склеротический звон, - Тофик-муалим не знал, в кого он сейчас превратился.
   Денег у Тофика-муалима стало много, всего остального - мало. Он часто вздыхал, оглядывался назад, думал о доме, оставленном на юге, в родном городе, но на жизнь свою московскую не жаловался.
   Имелись у него и другие причины для вздыханий: Алла заметно охладела к нему, никакие подарки, которые стал делать Алле чаще, чем раньше, не в состоянии были побороть это охлаждение. У Аллы появился новый поклонник, Тофик-муалим очень скоро вычислил этого человека.
   Это был охранник с их рынка, плечистый, с быстрыми жгучими глазами парень, похожий на цыгана, очень назойливый, говорливый, с резкими движениями... Тофик-муалим, когда глядел на него, то словно бы кипятком наполнялся, фыркал, как тигр.
   Попробовал поговорить с Аллой насчет ее нового поклонника, Алла в ответ жестко прищурилась, будто заглядывала в прицел винтовки:
   - Слушай, ухажер, тебе сколько лет? Ты не задавал себе этого вопроса?
   Был такой грех у муалима - возраст, но вопросов на этот счет он никогда себе не задавал: шестьдесят лет с небольшим хвостиком он не считал солидным, это не возраст, а забава, предмет для обсуждения досужими сплетницами и не больше. С другой стороны, слишком молода для него была Алла - двадцать лет: она была в три раза моложе муалима.

   уалим настолько озадачился появлением в жизни своей возлюбленной охранника, что даже пошел за советом к дяде Альберту:
   - Что делать? Убрать проклятого цыгана с нашего рынка?
   - А толку-то? - резонно возразил дядя Альберт. - Он устроится на другой рынок и будет точно так же бегать к твоей непутевой бабе. Это не выход.
   - Тогда - убить!
   Дядя Альберт вздохнул и отрицательно покачал головой.
   Однажды он попытался встретиться с Аллой. Не удалось. Алла покинула свою палатку раньше, чем на рынке закончился рабочий день.
   - Это что же такое делается? - муалим расстроенно засуетился. - С кем она ушла?
   - Да с этим, - лениво пояснила продавщица, командовавшая соседней палаткой, коренастая, с кирпичным румянцем на щеках женщина, - здоровый такой, на цыгана похож, в рейдах часто принимает участие.
   У муалима сладко и тревожно заныло сердце, дышать стало трудно.
   - А как зовут его, не знаешь? - спросил он.
   - Кажись, Андреем... А может, Анзором.
   На смену сладкой тревоге пришла боль. Ему сделалось так больно, что из глаз сами по себе выскочили несколько слезинок, к боли прибавилось ощущение униженности, оскорбленности, которое также способно рождать слезы, - слишком много слез скопилось у него в организме, как бы не образовался водяной затор.
   Он покинул рынок и некоторое время бесцельно брел по улице, заглядывал в окна кафе - ему мнилось, и это было резонно, что Алла должна находиться где-то здесь, сидит сейчас с этим козлом... Муалим не сдержался, сморщился болезненно, потряс головой, стараясь избавиться от ожога, обварившего его.
   Он не ошибся: Алла сидела в кафе с охранником, через соломинку потягивала из хрустального бокала коктейль. Охранник рассказывал ей что-то очень веселое, и таким оживленным, участливым, влюбленным было лицо Аллы, что муалим, загородившись ладонью, попятился от окна...
   На следующий день он поехал в "Лужу" - большой торговый комплекс в Лужниках, к одному из своих земляков. Официально тот торговал в "Луже" кроссовками, неофициально - стволами: мог достать любой пистолет, от "беретты" и "смитт-вессона" до убойного крупнокалиберного револьвера, которым вооружена европейская полиция. Увидев расстроенное лицо муалима, земляк понимающе поднял руки, потом приложил ко рту палец: молчи, мол, ничего не говори... Что-то он увидел такое, чего не видел муалим... Когда опасность миновала, он сказал муалиму:
   - Есть редкий, очень надежный пистолет - "Астра", калибр - девять миллиметров.
   - Если бы я разбирался во всем этом, - печально протянул муалим.
   - Повторяю, братан, это редкий и очень надежный пистолет, - сказал земляк, - он никогда не отказывает.
   - Патроны есть?
   - А как же! Тринадцать штук. Полная обойма.
   Муалим купил пистолет. Он думал, что с приобретением "Астры" сделается спокойнее, увереннее в себе, руки у него уже не будут так противно трястись, назойливая противная дрожь исчезнет, мозги начнут соображать лучше, но ничего подобного не произошло, он сделался еще более нервным, более дерганым, иногда ему казалось, что он вообще перестал соображать.
   Через два дня он вновь пришел к Алле. Ее в ларьке опять не было. Муалим заглянул в соседнюю палатку, к продавщице с кирпичным румянцем на щеках.
   - А эта где? - муалим выразительно повел подбородком в сторону, стараясь простеньким движением этим высказать свое пренебрежение к женщине, к которой он сейчас так стремился.
   - Все там же, - ответила продавщица, потерла пальцами румянец, словно бы собиралась соскрести его со щеки, не выдержала и засмеялась ехидно: - На боевом посту.
   От этих слов муалиму сделалось печально. Он молча развернулся и побрел к кафе, расположенному в двух кварталах от рынка, на широкой деловой улице, в котором в прошлый раз обнаружил Аллу с охранником.
   Похоже, кафе это стало у Аллы с ее новым воздыхателем любимым местом - она опять сидела там. Муалим покривился лицом, пробормотал себе под нос что-то невнятное - его, как и в прошлый раз, обожгло огнем.
   Через минуту он вошел в кафе, сбросил с себя куртку, повесил ее на роскошную стоячую вешалку, остался в пиджаке. Пригладил ладонью лысину, чтобы лучше выглядеть, и, словно бы что-то переломив в себе, поспешно направился к столику, за которым сидели Алла и охранник. Алла первой увидела муалима, лицо у нее неверяще потемнело, и она тихо проговорила сквозь зубы - будто подсолнуховую кожуру выплюнула изо рта:
   - Ну и ну!
   Муалим поморщился - ему сделалось больно, во рту появилась противная горечь, словно бы он хлебнул невкусного вина. Резким движением он выдернул из-за стола стул, сел на него. На охранника он не глядел, смотрел только на Аллу. Та повторила с усмешкой:
   - Ну и ну!
   Муалим продолжал неотрывно смотреть на нее. Потом произнес одно лишь слово, лишь одно, - произнес тихо, едва внятно, но его хорошо услышала и Алла и ее ухажер:
   - Вернись!
   Алла усмехнулась, отрицательно покачала головой, потом, откинувшись назад, на спинку стула, смерила муалима с головы до ног презрительным взглядом, выдохнула вместе с душистым сигаретным дымом:
   - Ты посмотри на себя... Ты уже дряхлый... Старая развалина!
   Муалим отметил боковым сознанием, самым краем, что раньше Алла не курила, сейчас стала курить... И муалим не выдержал, покривился лицом, вздохнул полной грудью и вытащил из кармана пистолет. Охранник, увидев "Астру" в руке непрошеного гостя, прокричал совсем некстати: "Ложись!" - в следующий момент приподнялся на стуле и копной повалился на муалима.
   Тот, будучи не в силах больше бороться с обидой, с горечью, с самим собою, нажал на спусковой крючок пистолета. Пуля всадилась в охранника, тяжелое тело его словно бы повисло в воздухе, глаза сделались круглыми, неверящими, из широко распахнутого рта вырвался испуганный прерывистый крик, и охранник полетел под стол.
   Глаза у Аллы побелели, втянулись глубоко под брови, в череп, она загородилась от муалима ладонью, замотала головой:
   - Нет! Нет, нет, нет!
   Муалим вздохнул сожалеюще - отступать ему было некуда - перевел ствол пистолета на Аллу. Та вновь произнесла "нет", но в следующий миг умолкла. Лицо у нее сделалось старым, жалким, чужим. В чужое лицо было легче стрелять, чем в дорогое, свое, хорошо ведомое... Муалим зажмурил глаза и выстрелил.
   Пуля попала Алле вниз горла, вдавила в шею золотой кулон, - купленный, между прочим, муалимом в один из летних безмятежных месяцев, у него тогда все клеилось с Аллой, - Алла вместе со стулом отлетела от стола метра на четыре и распласталась на полу.
   Кафе, в котором еще минуту назад находилось не менее пятнадцати человек, стремительно опустело: только что были в нем люди, и не стало ни одного, посетители, словно бы увлеченные нечистой силой, провалились невесть куда - скорее всего сквозь землю, помещение сделалось нежилым, будто зал огромной мечети, и муалим увидел в этой гнетущей несмети пространства самого себя - маленького, сгорбленного, сморщенного, жалкого. Он сунул ствол пистолета себе в рот, подумал, что через мгновение превратится в обычный воздух, ему сделалось жаль себя, и он, торопясь, боясь, что через мгновение уже не сможет совладать с самим собою, нажал на спусковой крючок...