Чем бы дитя ни тешилось

Джон в тельняшке

   Себя Джон Кудрявцев называет путешественником, а на деле он - хороший художник и великолепный краевед.

   Джон Александрович Кудрявцев - личность во Владивостоке приметная: модный художник, путешественник, рыболов, исследователь природы, знаток местной истории - впрочем, не только местной, а и всего Дальнего Востока, и в частности приморской столицы, в которой он живет.
   Вообще-то по паспорту он не Джон, а Евгений, но тридцать лет назад перед одной из выставок он взял себе псевдоним Джон, так с той поры и повелось - Джон да Джон, и никто его иначе уже и не зовет, только так, хоть документы на новое имя выправляй.
   Обитает он в старом, столетней давности кирпичном доме, стоящем на крутом взгорке, с которого видна добрая половина залива Золотой Рог, - здесь у Джона и мастерская, и жилье, и штаб по вынашиванию планов различных морских и сухопутных походов, поездок на пленэр, и "ресторанто", в котором часто собираются друзья-художники.
   Главная примечательность дома - старинная чугунная печь с котлом, в котором можно нагреть воду для целой городской бани, к печи прикручена такая же старинная чугунная батарея... Джон нашел батарею случайно - искал клад, а нашел ее, "железяку чугунную". Ну не выкидывать же добро! Вот и приладил батарею к печке - пусть помогает греть...
   Джона трудно застать дома, обычно он пропадает в разных путешествиях, но я застал его - он только что вернулся с моря, с этюдов: четырнадцать дней провел на берегу океана (Джон уважительно называет здешнее Японское море океаном, и правильно делает, ибо море это - действительно часть океана), пребывал там в одиночестве, в палатке, работал. На завтрак, на обед и ужин у него был, как он сам говорит, океан.
   Океан и кормил его - Джон еще в детстве научился лихо ловить рыбу.
   В доме у Джона много занятных вещей, которые он сделал сам, своими руками, расписал "обязанности" и с удовольствием рассказывает о них, как о неких экспонатах.
   Например, на стенке у него висит большой эмалированный таз, в каких мамаши в прошлом веке любили купать ребятишек, на тазу тяжело провисла собачья цепь, собранная из крупных звеньев. На такой цепи можно держать даже слона, она очень прочная, на звеньях болтается замок... Это - так называемый "уголок Чубайса", очень нелюбимый всеми, кто сюда приходит (все без исключения интересуются: что это?), - под тазом, под замком находится обычный электрический счетчик, который крутится, выдает показания...
   К двери прикручена старая телефонная трубка - в результате получилась очень удобная ручка, повыше ручки висит металлическая маска, вырезанная, кажется, из миски, на нее напялены очки - те, которыми пользуются сварщики в своей работе, чтобы не ослепнуть от яркого пламени, сверху нахлобучена военная фуражка с лакированным козырьком и кокардой... Чтобы к Джону не приставали с расспросами, он прикрепил к маске табличку "Бездонные глаза системы".
   - Почему ты дал маске такое название? - спросил при мне один из гостей Джона.
   - Загляни в очки и ты увидишь бесконечность, - ответил Джон. - Все, кто приходит сюда, обязательно заглядывают в очки.
   В очки действительно удобно заглядывать - они установлены на уровне глаз - хочешь не хочешь, а обязательно посмотришь.
   Есть в домашней экспозиции щетка для волос, прикрепленная к цепочке, как собачонка, есть старый флотский ботинок, с которым Джон разговаривает на "вы", и всем, кто его посещает, говорит: "Вы посмотрите на истоптанность этого ботинка... Это ботинок потрясающей истоптанности, он прошел несколько тысяч километров". Ботинок прибит к фанерному ящику, с какими раньше бегали чистильщики обуви. В ящике находятся разные сапожные принадлежности. И не только сапожные - там можно найти и зубную щетку, и порошок для чистки медных пуговиц. И что-нибудь еще. И все это - в одном сапожном ящике. Над маской, над ботинком, над ручкой - телефонной трубкой болтается красное матерчатое удостоверение с грозной аббревиатурой "МВД СССР". Еще вчера таким удостоверением можно было нагнать страх на кого угодно, сегодня уже нет - наступила другая пора. Правда, мало кто знает, хуже она или лучше той, что осталась позади, но это - другая пора. Другое время.
   Есть у Джона Кудрявцева и куклы-двойники, которых объединяет одно имя - Джоник в тельняшке. Очень бравые ребята, эти Джоники, глазастые, бородатые, выразительные, в полосатых тельниках, они побывали на разных выставках, народ собою удивили...
   Вообще Джон участвует на выставках регулярно, как и регулярно выезжает на пленэр делать зарисовки и этюды. И регулярно попадает в различные истории...
   Осенью он поехал в Гродеково - старое село (есть станция Гродеково, под Владивостоком, прошу не путать ее с одноименным селом), и там пошел на реку порыбачить. Село Гродеково было возведено сто с лишним лет назад, в 1895 году, люди здешние, охотники и рыбаки, кормятся в основном за счет реки и тайги.
   Стоял октябрь. Холод был собачий, большое красное солнце едва поднималось над землей, светило тускло, тепла от него не было никакого, красный мертвенный свет его окрашивал землю, деревья, кусты, дома в тревожный кровянистый тон, от которого становилось не по себе. Даже высохшая ломкая трава под ногами и вода в реке, над которой поднимался страшный красноватый парок, были алыми.
   Рыба ловилась, что называется, ни шатко, ни валко, поклевки были, но очень редкие.
   Неожиданно Джон Кудрявцев услышал на реке какое-то сочное шлепанье, словно бы кто-то бил ладонью по воде - шлеп-шлеп, шлеп-шлеп, потом раздался протяжный, невольно сжавший сердце стон.
   Джон поспешно прошел по берегу реки дальше - вдруг кому-то сделалось плохо и этому человек срочно нужна помощь?
   Но стон издавал не человек - стонала выдра. Она угодила в капкан и теперь пыталась вырваться из него, напрягалась, грызла металл зубами и, когда понимала, что прочное железо ей не удастся разгрызть, слезно стонала. А потом вновь принималась за работу.
   Джон спустился в воду. Он думал, что сейчас пленница бросится на него вместе с капканом, но выдра лишь тоскливо посмотрела на него и, словно бы поняв, что этот человек не принесет ей вреда, даже не тронулась с места.
   Надо бы освободить выдру от капкана, но как? Зубы у нее вон какие - дерево свалить такими резцами ничего не стоит, а уж покалечить человека либо какого-нибудь зверя для выдры - плевое дело.
   Капкан был старый, сильный, привязан к веревке; веревка же, прочная, намокшая от воды, была продублирована проволокой и привязана к колу, кол вбит в землю так, что его впору было вытаскивать трактором, поэтому освободиться от капкана у выдры шансов не было.
   - Слушай, ты не покалечь меня, пожалуйста, своими зубами, - попросил Джон, глядя на крупные резцы выдры, - я тебя сейчас вызволять буду... Слышишь? Ты сама понимаешь, в какое положение угодила, так что, подруга, терпи. Кроме меня, тебя никто не освободит.
   Выдра словно бы поняла Джона, она будто бы разумела человеческую речь, спрятала свои страшные зубы и заползла в маленькую сырую пещерку. Лапу с висящим на ней капканом выставила перед собой. Умная была выдра, все понимала.
   Джон натянул на руки перчатки - все безопаснее будет - и с трудом отжал створки капкана. Выдра даже не шелохнулась, не то чтобы окрыситься на него и показать огромные острые резцы...
   Потом Джон рассказал об этом приключении своему близкому приятелю, тот, диковато глянув на Джона, повертел пальцем у виска.
   - Тебе быстрее надо тикать отсюда, - сказал он. - Ты хоть понимаешь, что натворил?
   - А что я натворил?
   - Да тебя здешние жители могут убить, разве ты этого не осознаешь? Ну ты сам посуди... Капкан - это частная собственность. Ты покусился на частную собственность - самое святое, что есть в мире капитализма... Это раз. Два - выдр здесь очень не любят...
   - Почему? - наивно спросил Джон. - Такие милые зверюшки...
   - Да потому, что выдры и пожирают в невероятном количестве, и калечат, и здорово распугивают рыбу в реке. Убыток наносят невероятный. Понятно? И три - шкура выдры, как минимум, стоит девять тысяч рублей. Это - прямой ущерб, который ты нанес хозяину капкана. Вот теперь и думай, как вести себя дальше. Закон здесь - тайга. Если кто-то проломит тебе голову либо произойдет что-нибудь еще - ни один следователь не найдет здесь концов. Понятно?
   Конечно, приятель пугал его, шутил, но все-таки в его словах была доля правды, и доля изрядная, и к предупреждению приятеля Джон Кудрявцев отнесся серьезно.
   Хотя приходить на помощь разным зверушкам и птицам, угодившим в беду, не перестал...
   По происхождению Джон Кудрявцев - не из дальневосточных, не абориген. Приехал сюда Джон с Урала - после окончания в Свердловске художественного училища. Едва он получил диплом, как его не замедлили вызвать в военкомат:
   - Пора собираться, молодой человек, в армию... Надо отдать свой гражданский долг. Где бы вы хотели служить? - предельно вежливо поинтересовался офицер, принимавший его.
   - Можно мне в бронетанковые войска? - попросился в танкисты Джон. - Из меня хороший танкист получится.
   - В бронетанковые? Можно! - сказал офицер и выписал направление. - В бронетанковых войсках тебе будет очень хорошо служить. Отправляйся на вокзал, в воинский эшелон! - Направление же военкоматовский служака выписал не в бронетанковую дивизию, а на флот, в морскую учебную команду.
   Ехал Джон на поезде до Владивостока целую неделю, во Владивостоке прямо с вокзала попал в учебную команду, на остров Русский. В ней он отслужил шесть месяцев, перерисовал всех, кого мог, запечатлел также в свой альбом все местные достопримечательности и в конце концов заскучал. Тут Джон решил, что его ждут великие дела и пора перебираться куда-нибудь еще. В живое место, к живым людям, в какой-нибудь закрытый поселок -
   к подводникам или к катерникам.
   Старые кореша-"мореманы", дослуживавшие последние месяцы, отчаянно готовившиеся к демобилизации, посоветовали ему:
   - Напиши письмо в политуправление флота. Пусть там проявят сердечность, отзовутся и направят тебя куда-нибудь на корабль...
   Джон Кудрявцев так и поступил. Написал письмо, полное разных патриотических фраз типа "Пользы Родине я больше принесу, находясь на борту атомного крейсера или в отсеке подводной лодки" и так далее, запечатал письмо в конверт и сунул его в почтовый ящик.
   Письмо это попало не к суровому боевому адмиралу, начальнику политуправления, а в руки подполковника, заведующего Домом офицеров. Тот прочитал послание и довольно улыбнулся:
   - Вот и художником мы профессиональным, можно сказать, обзавелись!
   А насколько дефицитна эта специальность в армии, не надо даже говорить, об этом все знают...
   Но чаяниям бравого подполковника, заведовавшего Домом офицеров, не суждено был исполниться.
   В гостях у него оказался другой подполковник, по-морскому капитан второго ранга, по фамилии Степанов, приехавший во Владивосток с базы подводных лодок. Начальник Дома офицеров не удержался и, показав ему письмо Джона, похвастался:
   - Вот какими кадрами мы скоро обзаведемся!
   Когда подполковник вышел из кабинета, Степанов неторопливо сложил письмо вдвое и сунул к себе в карман. Прибыв на базу подводных лодок в бухту Малый Улисс, Степанов, не мешкая, двинулся к начальству - контр-адмиралу Шихову Николаю Александровичу.
   - Товарищ адмирал, есть художник, который не прочь переместиться с Русского к нам, на базу подводных лодок.
   Шихов ткнул пальцем в лист бумаги:
   - Немедленно пиши цидульку на перевод к нам. Художник нам очень нужен! Нужен больше, чем командиры подводных лодок.
   Через некоторое время Джона Кудрявцева вызвал к себе полковник, начальник учебной команды:
   - Курсант Кудрявцев, откуда вы знаете адмирала Шихова?
   Джон совсем не знал этого адмирала, даже фамилию его слышал впервые в жизни... Недоуменно приподнял плечи.
   Попробовали полковники из учебной команды отстоять Джона, но справиться с адмиралом все-таки не сумели, в результате Джон подхватил свой рюкзак и переместился на базу подводных лодок, в 19-ю бригаду. Когда он уплывал, его провожали целых четыре полковника с лицами грустными-грустными - они теряли такого толкового, такого безотказного художника!
   На базе подводных лодок Джона встретил сам адмирал Шихов, подхватил под локоток и, как сказал Джон, на два с половиной года определил ему фронт работ.
   Так Джон на Дальнем Востоке и остался, на Урал, в Свердловск, тогда еще не поменявший своего названия на Екатеринбург, не вернулся, начал строить свое гнездо здесь, в Приморье.
   Стал писать картины, делать графические холсты, начал выставляться, приобрел довольно много поклонников, занялся театральными постановками, увлекся историей Владивостока, про городские камни он может рассказать очень много, затем устроился на штатную работу в театр художником-постановщиком. А после, когда штатная работа надоела, ушел на вольные хлеба, стал свободным художником... Картины его ныне известны всему Приморью.
   Обзавелся мастерской, которая вскоре сделалась и его домом, обставил ее антикварной мебелью, а потом превратил в необычный выставочный зал... С той поры он и живет здесь, хлеб жует, картины пишет. Воспитывает сына. Про жену предпочитает не говорить - значит, не вынесла женщина тягот художнической доли, покинула мастерскую и любимого человека, - зато очень охотно рассказывает об истории города, названного так необычно (Владивосток - "Владей Востоком") Муравьевым-Амурским, и может это делать часами. Джон для этого просто создан.
   Он - живая достопримечательность, на которую люди ходят посмотреть, потому что других таких людей во Владивостоке нет, - поговорить с ним о жизни, об искусстве, о времени.
   Без людей, подобных Джону, жизнь кажется неинтересной, постной, пресной, такие люди - ее украшение.
   Так было всегда.