Что за жизнь за окном

Кассир

   Валя Синицына в городе Онеге - чужая. Из приезжих. Но она смогла стать для онежан роднее самых родных людей.

   ля такого маленького городка, как Онега, железнодорожные рельсы означают практически все - это дорога на юг, где можно провести отпуск, это бензин для автомобилей и моторок, солярка для крупных судов, это хлеб, доставленный из-под Воронежа и с благословенной Кубани, это одежда и ткани - собственно, перечень грузов и товаров можно продолжать долго, но главное в "собственных" железнодорожных рельсах - это возможность приехать и уехать.
   Кассиров на маленькой железнодорожной станции двое - Валя Синицына, которая здесь работает двадцать два года, и ее напарница Марина с типично "женской" фамилией Трепачка. Работают они посменно, в разные дни, - вначале утром, до двух часов дня, и поздно вечером, точнее, уже ночью - с половины одиннадцатого до нуля часов: одна смена перед московским вагоном, вторая - перед архангельским поездом, я так понял - "рабочим", останавливающимся у каждого столба.
   Просторная комната, где находятся кассиры - святая святых на станции, сюда никого не пускают, везде здесь и деньги, и документы, и бланки билетов, за которые приходится отчитываться, как за валюту, и компьютеры, и селекторная связь, позволяющая соединиться с кем угодно, хоть с Тмутараканью, лишь бы туда были проложены железнодорожные рельсы и протянуты телефонные провода.
   Не знаю, как это произошло, но меня в эту комнату все-таки пустили - подышать воздухом, которым дышат кассиры. Вообще-то в комнате этой посидеть интересно, интересно понаблюдать, как идет работа, как из компьютерной паутины извлекается билет в Бийск или, допустим, в белорусский город Лиду. Компьютеры в наше время стоят везде, даже на самых маленьких станциях, где жителей - раз, два и обчелся. Можно легко выбрать оптимальный вариант любой поездки, рассчитать пересадки - и не надо ломать голову, достаточно только нажать на электронную клавишу. Раньше же по каждому билету приходилось снимать телефонную трубку и звонить на станцию пересадки - как там, нужный поезд не отменили? Времени это отнимало уйму, кассиры были дерганные, пассажиры - тоже, около окошечка кассы разыгрывались такие словесные баталии, что они достойны пера фельетониста - какие только слова и выражения не услышишь! Сейчас прежние баталии утихли - похоже, они вообще отошли в прошлое.
   Но телефонный аппарат остался - тяжелый, с пудовой трубкой, очень похожий на корабельный, на морских военных кораблях тоже стоят пудовые аппараты. Аппараты в кассе не демонтируют - то ли до конца не верят в компьютерную связь, то ли держат на случай аварии - это, кстати, позже подтвердила Валя. Вполне возможно, у аппаратов есть еще какое-то предназначение, о чем кассирам неведомо. Ведомо начальству, но начальство кассиров в свои тайны не посвящает.
   Валя Cиницына приехала в Онегу девчонкой. Вместе с родителями. Жили они в Пензенской области, жили голодно, картошки и той не всегда хватало в доме, не говоря уже о мясе и хлебе. А о шальных северных заработках тогда рассказывали целые легенды... Зарабатывают, мол, на Севере столько, что когда северный житель приезжает в Москву, то с вокзала в гостиницу сам едет на одном такси, а второе везет его шляпу. Некоторые, если пора зимняя, нанимают еще и третье такси - для перчаток.
   Очень хотелось Валиному отцу ездить на трех такси сразу, вот он и завербовался в Архангельскую область, на берег Белого моря, в город Онегу.
   В Пензенской области полно красивых мест, красотой здешних уроженцев удивить трудно, но архангелогородский север приятно поразил переселенцев. Угрюмые серые камни, сквозь которые прорастают розовые метелки кипрея, высоченные сосны, буйное море, отвесные скалы, круто падающие прямо в волны, белые ночи, морошковые и клюквенные озера, наполненные такой водой, какая на их родине вообще не бывает. Все самые точные слова при описании этой красоты оказались совершенно пресными, бессильными, убогими, суровую красоту эту описать словами было невозможно. Наверное, северная красота и удержала переселенцев на здешней земле, все остальное, все легенды про бешеные северные деньги оказались обычными россказнями, "литературой". Заработки здесь, конечно же, были несколько выше, чем в средней полосе России, но вот расходы... расходы были неизмеримо выше доходов. Цены на продукты, на одежду, на обувь заставляли Валиного отца только изумленно охать.
   Вскоре семейная жизнь дала трещину - отец ушел из дома. Мать, чтобы хоть как-то прокормить семейство, устроилась работать на железную дорогу стрелочницей. Работа эта неприметная, люди вообще не знают, кто конкретно на путях переводит стрелки - да и плевое это дело, перевести стрелки, ума особого не надо, физических сил тоже не надо, авторитет заработать этим занятием просто невозможно, но Валина мама Прасковья Григорьевна его заработала. С ней считались все, начиная с самого грозного человека на путейской дистанции - бухгалтера, который начисляет зарплату, кончая начальником станции. Если бы в Онегу приехал министр путей сообщения, Прасковья Григорьевна заставила бы и его считаться с собой...
   Поэтому, когда дочь Валя окончила десять классов и ей надо было определяться в жизни - кем быть? - мать устроила ее работать в престижное место, на которое претендентов было ого-го сколько - на станцию, в билетную кассу. С тех пор Валентина и работает в кассе - целых двадцать два, повторяю, года. Она всех знает, ко всем обращается по имени.
   - Привет, Надюш, - первой окликает она женщину, подступившую из очереди к кассовому окошечку. - Ты, как я слышала, в Обозерскую, а оттуда - в Сольвычегодск... Сколько тебе билетов?
   - Восемь.
   "Надюша" - плотная, дородная, способная кого угодно заставить обратить на себя внимание дама, по просьбе родителей сопровождает целый выводок детишек в оздоровительный лагерь в Сольвычегодск, в том числе и свою дочку, которую ласково зовут дочушей, в Обозерской ей надо поудобнее пересесть на поезд до Сольвычегодска, и Валя организовывает ей состыковку с нужным поездом. И еще - находит такой вагон, где ребятишек можно собрать вместе. Как правило, такие вагоны - плацкартные... Уходит на это немного - восемь минут, ровно по одной минуте на каждый билет. Следующей в очереди стоит также женщина, и как Синицына к ней обращается по имени, так и к Вале - по имени. Для людей, не знающих, как зовут кассиршу, есть подсказка - на приступочке кассового окошка выставлена визитка, где написана фамилия Вали и имя с отчеством. Знакомые люди - вот странный народ, - когда видят визитку, обижаются:
   - Валь, ты чего нам эту бирку подсовываешь, мы и без нее знаем, как тебя зовут...
   - Так положено, - оправдывается Синицына, - правило такое.
   - Валя, а чего вы делаете, когда неожиданно отключается компьютер?
    В этой глуши, на краю земли, на берегу студеного моря кассовый компьютер, мне кажется, обязательно должен отключаться. Тем более ныне по всей стране проводятся опасные эксперименты с электричеством.
   Названия здешних станций звучат, как сюжеты из старинных легенд: Вонгуда, Большая Кяма, Мудьюга, Урамец... Но вернемся к делам семейным. Ибо от того, как обстоит дело дома, зависят наши успехи на работе. Отец Вали, вволю надивившись северными красотами, умер и похоронен на Онежском кладбище, у самой же Вали семейная жизнь не сложилась.
   В Онеге все время что-нибудь монтируют - то причал в порту, то створы новые, то ретрансляционную вышку, то пивную линию в райпотребсоюзе, то бетонный мост через ручей, то котельную, то еще что-то, совершенно неведомое, - в общем, с очередной бригадой монтажников из Питера в Онегу приехал видный парень - веселый, зубастый, глазастый, носастый, бакенбардистый, с ландышевой веточкой под кепкой, лихо заломленной на одно ухо. Монтажник, в общем. Как актер Николай Рыбников из фильма про высоту и тех, кто на ней работает. Устоять перед таким выдающимся парнем было просто невозможно. Вот Валя и не устояла - вышла за него замуж. В счастливой семье родилась дочь Надя, затем сын Пашка...
   А потом счастливая семья распалась - развеселый папашка-монтажник, тряся чубом и распевая песенки, покатил дальше монтировать светлое будущее и одаривать чересчур доверчивых девчонок своими ласками и зубастой улыбкой. С тех пор Валя его и не видела. Иногда лишь от бывшего мужа приходили деньги на детишек, и только, а так - ни ответа, ни привета, ни поздравительной открытки на день рождения, ни телефонного звонка... Да и деньги-то высчитывала из зарплаты красавца-монтажника специальная сотрудница бухгалтерии.
   Сейчас, когда Наде уже двадцать пять, Пашке двадцать два года, выплачивать больше ничего не надо, Валя уже не знает, где этот "муж, объелся груш" и находится: ребятами он совсем не интересуется, словно бы у него детей нет вовсе. Словом, мавр сделал свое дело, мавр может уйти... Вот мавр и ушел.
   Надя уже заканчивает медицинский колледж, успела побывать и замужем. Но, как и мать, "сходила" замуж неудачно - муж попался непутевый, хоть и не монтажник он был, а разойтись с ним пришлось. Пашка вкалывает на лесодеревообрабатывающем комбинате пилоставом. Есть такая редкая профессия - пилостав, зубы у пил точит, - и очень Пашка мечтает об учебе. Если бы учеба была бесплатная - было бы очень хорошо, но Пашка на бесплатную учебу не потянет, поэтому на будущую Пашкину "альма матер" надо заработать деньги. Вот и зарабатывают всем семейством.
   Валя Синицына никогда ни от какой работы не отказывалась, не отказывается и ныне. "Всегда калымила, как могла, - говорит она, - за пятьдесят рублей мыла полы в разных конторах".
   - Дети хоть ценят это?
   - Как сказать, - Валя засмеялась. - У нас отношения скорее дружеские.
   Понятно. Значит, не ценят, значит, считают, это само собой разумеющимся: мать должна зарабатывать деньги, а они - тратить их. Но живут они дружно. Вместе собирают ягоды, грибы. Грибы сушат, хотя на здешнем Севере грибы предпочитают солить, но Валя Синицына не считает ни себя, ни детей своих северными людьми - соленые грибы в доме никто не ест. А вот рыбу любят безумно, кроме наваги, путассу и похожих на плоских змей миног.
   - Ради рыбы я бы замуж за рыбака вышла, - говорит Валя мечтательно. - Раньше сын ловил, специально выезжал с приятелем на озера, а сейчас это дело забросил. Когда сыну исполнилось семнадцать лет, его, как будущего солдата, взяли на учет в военкомате. Сделали несколько медицинских прививок, одну из них - очень сложную. Так вот, после этой прививки Пашку парализовало. Более черных дней, чем те, у Вали Синицыной не было. Когда у Пашки уже начали отниматься ноги и руки (а онежские врачи сделать ничего не могли), мать повезла его в Архангельск. Началась болезнь с маленького - с онемения кончиков пальцев. Потом это легкое онемение двинулось дальше, выше, и если бы не мать, Пашка бы погиб. Когда приехали в Архангельск, руки и ноги у Пашки отнялись совсем, мать взвалила его на плечи и волоком потащила в больницу.
   Хорошо, Пашке сразу нашлось место, отдельная койка, на нее плачущая Валентина и уложила сына. Пашка лежал в больнице долго, и мать постоянно, иногда по нескольку раз в неделю, моталась к нему в Архангельск. А это - край неблизкий. Хорошо, билет у нее был бесплатный, иначе бы она только на одних билетах разорилась бы.
   Пашка был спортсменом и вообще здоровым парнем - он выкарабкался. Врачи помогли. И мать помогла, здорово помогла, если бы не она, он бы не выздоровел, и лежал бы сейчас в деревянном бушлате на погосте и ни о какой учебе не думал.
   Но вернемся к Валиной работе. Работа у Синицыной ныне - единственная отдушина, где она может прийти в себя, стать самой собою, отдышаться и вообще сделать людям добро - то самое добро, которое сама она редко от кого видела, и от сознания того, что она сделала кому-то добро - приподняться над самою собой, стать выше, чище, ощутить свою необходимость людям: она нужна Онеге, обществу, отдельным гражданам, вот...
   Если бы Валентине Синицыной предложили поменять работу и перейти, допустим, в банк, где зарплата раз в восемнадцать выше, чем в железнодорожной кассе, она вряд ли приняла бы предложение. В банке она никогда не увидит тех людей, которых каждый день видит здесь, на маленькой тупиковой станции третьей категории, в своем окошечке... Без них, без людей этих, нельзя, никак нельзя. Без них она жизни себе не мыслит.