Что за жизнь за окном

Наш дом- тюрьма

   Могли ли узники кровавого царского режима представить, что когда-нибудь в этих жутких казематах добровольно (!!!) будут жить люди?

   Больше всего меня поразили не грязь, не вонь, не грызуны, нагло гуляющие по коридорам, а... пластиковое "евроокно" в одной из камер на втором этаже. Получается, и здесь, почти на самом дне общества, кто-то научился жить не только достойно, но и с некоторым шиком. Жаль только, хозяев этой "еврокамеры" дома не оказалось: очень уж хотелось хотя бы на них посмотреть.
   Вообще складывалась следующая ситуация. Обитатели этого мрачного здания по адресу "ул. Берникова, 66" (вот уж, подгадали с номером!) почему-то упорно не хотели со мной общаться, я, сказать по правде, даже осмелел и сам навязывался с вопросами, но люди почему-то меня сторонились и запирались в своих камерах. Например, я "вычислил" по окну, на котором сушились детские колготки, положение камеры, в которой должны томиться дети, но люди накрепко заперлись изнутри (слышны были перешептывания) и не откликались на стук. Ступить в это мрачное здание я поначалу не решался, потому что меня добрые люди напугали: там, мол, всякая шушера живет, бандиты, цыгане и пропойцы, и никто не мог дать гарантии, что я оттуда выберусь невредимым. Скажу даже больше: в день, когда я спланировал поход в бывшую тюрьму, я так и не собрался для этого с духом, а потом полночи себя корил: "Какой же ты профессионал..." И вот наутро...
   Пока я стоял перед входом и вдыхал "ароматы общественного дна", думал: кто-то мне сказал, что Берников был героем Отечественной войны; интересно, он знал, что через полвека с лишним после победы русские люди будут там жить?
   А наглость во мне возрастала вот почему. В каждой паре глаз, что возникали ненадолго из темноты и тут же пропадали, я видел страх. Уже потом мне сказали открытым текстом, откуда этот страх, но об этом ниже. После того как я вступил-таки в коридор и смог оглядеться, то увидел лишь окно в самом его конце и множество закрытых дверей по обе стороны. Двери были, вопреки ожиданиям, не железные, а деревянные, некоторые даже обиты дерматином; почти на все были привинчены номерки. Из одной двери вышла пожилая женщина с ведрами. Ее вид говорил о том, что она здесь, наверное, живет лет эдак пять, никак не меньше (больше, кажется, в такой тюрьме прожить не мог бы сам граф Монте-Кристо):
   - Скажите, пожалуйста...
   - Ой?
   - Вы не могли бы подсказать, с кем из старожилов можно было бы поговорить?
   - Ай? - она глянула на меня как-то насквозь, не видя.
   - Вот вы здесь сколько живете?
   - Ходють тут, ходють... А крышу чинить - нету... - старуха сделала движение, из которого следовало, что и она собирается убежать.
   Сзади мне на плечо опустилась чья-то тяжелая рука. Я вздрогнул, обернулся и увидел перед собой небритое лицо:
   - С пятьдесят второго.
   - Не понял...
   - Я, товарищ дорогой, с пятьдесят второго года здесь живу. С рождения. Родился я тут, в этой тюрьме, понимаешь? - его рука заметно дрожала, что говорило о желании индивидуума похмелиться. - Эту дуру ты не слушай. Она тут лет десять, и все такая... Ты, товарищ, вот что. Щас отведу тебя к старухе, которой восемьдесят четыре года, и она все помнит, правда, Вань?
   Из мрака показался так называемый Ваня. Он был еще более небрит и еще более нетрезв. Глаза обоих выражали не боязнь, но желание пообщаться, а, возможно, и выпить. Они повели меня к "той" бабке, по пути "зачиная" разговор про то, как "трубы горят" и вообще, международное положение не очень. Теперь я окончательно сориентировался в этой тюрьме. Она была двухэтажной, и коридоры на каждом этаже расходились в три стороны. Тюрьму с двух сторон обрамляли одноэтажные флигели, по всей видимости, бывшие тюремные службы. В одном из таких флигелей старуха и жила. Решеток на окнах я так и не увидел, все, наверное, старательно выкорчевали. Я постучал. Дверь приоткрылась, и из нее вылезло лицо женщины помоложе. Я изложил свою цель, она внимательно выслушала и коротко оборвала: "Нет". Дверь захлопнулось.
   - Почему? - почти прокричал я.
   - Ага, мы "ля-ля", а нас отсюдова выпрут... - глухо донеслось оттуда. - Да и мама уже старая, ничего не помнит. Заговаривается...
   Мои провожатые, как верные Санчо-Пансы, готовы были, кажется, услужить во всем. Ну, коли сей господин, думаю, здесь родился, наверное, он мне тоже может что-то рассказать... других вариантов не осталось. Сначала мы прошли на второй этаж, в Ванину камеру. Внутренность этого "кабинета" навевала ассоциации с фильмом "Сталкер", да и во внешности его хозяина было что-то трагичное, возможно, потому что он по большей части молчал. В красном углу камеры висели иконы с потемневшими, наверное, от перегара, ликами. В другом углу стояла русская печь. Ваня среди объедков откопал на столе бутылку с чем-то мутным, плескающимся на дне, перелил это в стакан и протянул мне. Я едва сдержал спазмы в пищеводе и отказался. Выпил эту жидкость тот, первый.
   Он представился: Виктор Васильевич Сучилкин. Рассказал он следующее (Ваня, точнее, как он просил называть, Иван Иваныч только поддакивал). Не знаю уж, всему ли верить, но других источников информации не оставалось. "Мы живем на букву "Т" - Виктор Васильевич частенько во время рассказа повторял эту фразу, подразумевая, что само здание в плане имеет форму этой буквы. Тюрьма эта очень старая, еще с екатерининских времен. Считалась она надежной, и говорят, история тюрьмы не знала ни одного побега. Людей сюда заселили давно, еще до войны, точнее, в 1931 году. Был дом казенный, а с того года (и это не шутка!) он стал называться "Домом ударника". В городе Боровске на базе мануфактуры какого-то купца создавалась суконная фабрика "Красный Октябрь", и сюда пригнали много специалистов, которых негде было селить, потому что город сплошь состоял из частных домишек. Фабрика после войны строила жилье, и кто-то переселялся в него, но люди все приезжали и приезжали, а для размещения подходил только "Дом ударника". К тому же Боровск находится за роковой чертой "101-й километр".
   - ...А отец мой, Василий Петрович Сучилкин, был военкомом, его посадили... А мать всю жизнь работала на "Красном Октябре", у нее медалей четыре штуки. И камера у нас была - 14 метров, как эта вот, а жили мы в ней впятером... а теперь моя камера - 20 метров, один я в ней, как перст. Апартаменты!
   - Сколько же вообще живет в вашей тюрьме народу?
   - Сейчас не поймешь. Все приезжают, уезжают, опять приезжают... откуда их черт понаволок? И осталось нас таких, кто всю жизнь здесь, бабка та, я, да Ванька, он с пятьдесят третьего тут, у него тоже родители были ударниками. Да, Вань? Не молчи, Ваня; он у нас - "афганец"!
   - Да ну, болтать... - пробубнил Иван Иванович. Он отыскал у печи окурок и пытался его зажечь.
   - Неужели не пытались отсюда уехать?
   - Куда ехать-то? Куда ехать... У меня семья сейчас в Обнинске живет, две девочки и сын. Внучка есть. А сын стал колоться... наркоман. Приезжали бы, да тут видишь, воняет чем? Помойка. Удобства все во дворе...
   - А вы сами не работаете?
   (Вот уж глупый вопрос, видно же, что "бичи"!)
   - Работаем... наверно, работаем. Плотничаем мы с Ваней...
   - Ты вот что, - будто очнулся Иван Иваныч, - пойдем, товарищ, я тебе одну камеру покажу, там один у нас помер.
   Я смиренно пошел за Ваней, лихорадочно раздумывая: ежели помер, успели ли убрать труп?! По коридорам я шел с самыми худшими предчувствиями, цыганка с тазом, полным белья, которая нам встретилась на пути, глянула как-то нехорошо, но, тем не менее, набрался сил спросить:
   - А подвалы здесь есть? - ведь должны же быть в тюрьме XVIII века какие-то совсем невообразимые застенки!
   - Были. Но утрачены.
   Иван Иваныч ногой, резко, как заправский омоновец, пнул дверь в самом конце коридора и обратился ко мне: "Иди". Делать нечего - вошел... Глаза искали труп, но, слава Господу, такового не оказалось. Такая же, как и у Ивана, камера с нехитрым скарбом бича, разбросанным по полу в беспорядке. Кругом властвовали тараканы. Больше минуты оставаться здесь у меня уже не было сил. Я даже не поинтересовался, что случилось с обитателем этой... мягко говоря, квартиры. Да и вообще с этой "сладкой парочкой" общаться больше не хотелось. Когда они в очередной раз намекнули про "горящие трубы", я, решив поторговаться о плате за общение и вообще "промоушен", начал с суммы 20 рублей. Как ни удивительно, они обрадовались и этим двум бумажкам и тут же ускакали в неизвестном направлении.

   Во дворе я наткнулся на женщину, ну, скажем так, несколько не соответствующую окружающему пейзажу: у нее было интеллигентное лицо и добрые, лучащиеся глаза. Поняв, что церемониться в тюрьме не стоит (сама суть заведения обязывает), я завязал разговор, и, вопреки правилу, она не убежала и даже согласилась рассказать о себе. Только с условием, чтобы я не обнародовал ее имени. Попросила, чтобы я называл ее "Ольгой".
   Ольга рассказала, что эти двое мужиков стали со мной общаться потому, что им давно на все наплевать и они за свои "квартиры" давно не платят. Но большинство семей, несмотря ни на что, квартплату вносят, хотя в тюрьме многие живут без прописки и вообще без всякой регистрации. Сама Ольга здесь недавно, всего четыре месяца, до того она скиталась по стране, проживала в других городах, а сюда пристать вынудили обстоятельства. Приехала к сестре, которая обитает здесь уже восьмой год. Обе они - беженки из Таджикистана, и если Ольга уже пенсионерка, то сестра работает школьным учителем. А камера - бывший туалет. Хотелось бы лучшего, но...
   - Вы видели этот город? Здесь же лет двадцать жилья не строили! И куда ехать-то, куда ехать?..
   - Но вам не жутковато здесь жить?
   - Вы имеете в виду кошмары? Или привидения? Нет...
   - Вы когда-нибудь видели более ужасные условия жизни?
   - Даже представить не могла. В Душанбе мы жили хорошо, у нас была большая квартира в центре. Но ведь мы знаем, что человеческого жилья здесь никому не дадут. Так и будем...
   Рядом возникла другая женщина, более пожилая. Минут сорок назад она, испугавшись, ускакала от меня галопом, но теперь, видимо, осмелела:
   - Вы не обижайтесь на людей-то. Они боятся, что расскажут что не так - и их выселят. Я-то сама москвичка, но я тут родилась (вон, в той камере), погостить я сюда приехала. Какой-никакой, а отчий дом. И знаете, как мне здесь хорошо! Вся молодость в этих стенах...
   Вот так... Люди, оказавшись на самом дне, боятся, что власти их опустят еще ниже. А может, у этого дна вовсе нет предела?