Призрак черной лепры

   Около шести вечера я вернулась за волком. Лелик с какими-то бомжами, среди которых были и подростки, уплетал куски непрожаренного мяса, а гоблины дрыхли около тлеющих угольков. Пирата нигде не было видно. "Где моя собака?" - настороженно спросила я. Лелик ткнул пальцем в свой живот и заржал: "Мы ее того, съели. Вон ее шкура висит. Тулуп себе на зиму сошью". Я, задыхаясь от ненависти, набросилась с кулаками на смердящего псиной Лелика. Бомжи оживились и с любопытством стали наблюдать нашу потасовку. Собственно драки-то и не было, потому что Лелик почти сразу охладил мой воинственный пыл. Прикрыв свою плешивую голову руками, он завопил: "Это не я, это Болек убил твою собаку и зажарил. Ой-ой, не бей меня, я прокаженный!" Я в шоке отпрянула от бомжа. А тот снял рваные кроссовки, засучил штанины и показал гноящиеся язвы на распухших ногах. "У меня вся тела такая", - похвастался он. Я решила, что он врет и это обычная гангрена или тромбофлебит. Жажда мести снова нахлынула на меня: "Отведи меня к этому подонку, а то убью". Угроза не подействовала, и тогда я решила прибегнуть к волшебной силе денег, пообещав пятьсот рублей за наводку.
   Болек "работал" на Красной площади. Я не сразу узнала его в шубе из собачьего меха на голое тело и с красным петухом на плече. Вокруг бомжа столпились иностранцы, экзальтированные дамочки совали ему баксы, кудахтали: "Распутин, Распутин!" - и по очереди фотографировались с русским экзотом. Я подошла к Болеку и со всего размаха врезала ему по роже: "Это тебе за Пирата". "Инвалида обижаешь", - начал плаксиво юродствовать Болек. Потом внезапно стянул с руки перчатку и ткнул меня культей, на которой отсутствовало три пальца. Землянистого цвета ладонь была покрыта бурыми пятнами. Я шарахнулась в сторону. "Видала проказу? Хочешь, заражу? - дразнил меня Болек. - Всех вас, сучек чистеньких, надо сгноить. Что, брезгуешь? Ну, давай, ударь меня, ударь!" Я была в шоке. Невероятно - в самом центре Москвы свободно разгуливают прокаженные.
   "Почему ты здесь, а не в лепрозории?" - спросила я. Бомж угрюмо молчал. Чтобы сделать его разговорчивее, я дала ему двести рублей, отвела в кафе, накормила и угостила водкой. "А что я там забыл? - начал философствовать сытый лже-Распутин. - Лекарств нет. Жратвы нет. Здесь по крайней мере не подохнешь с голоду". Болек рассказал, что родом он из Киргизии. Зовут его Саша Саблин. Жил Шурик с женой и сыном в маленьком южном городке Сары-Таш. На заре перестройки челночил, привозил шмотки и дешевую видеотехнику из Китая. Там, считает, и подцепил проказу. Началось заболевание незаметно и сперва почти безобидно. Саблин вдруг стал замечать, что быстро утомляется. Вслед за слабостью появились головные боли и кровотечения из носа. Позже по коже поползли мурашки. По ночам немели руки и ноги. Однажды прохладным осенним утром он босыми ногами месил глину и вдруг с ужасом понял, что его ступни совершенно не чувствуют холода (кстати, потеря чувствительности - один из главных признаков проказы). Затем на щеке образовались небольшие бурые пятнышки. Через пару месяцев они увеличились в объеме и слились в одно большое пятно. Перестали расти усы и борода. Брови и ресницы выпали. В конце 80-х Саблина направили на обследование в лепрозорий "Крантау", расположенный неподалеку от Нукуса, столицы Каракалпакии. Диагноз прозвучал как приговор - проказа. Это означало полную изоляцию от семьи, родных, всех, кто ему был дорог. Три года потребовалось Саблину на то, чтобы побороть болезнь. За это время жена ни разу не навестила его. Но Саша не обижался, понимал, что теперь на всей его семье лежит печать отверженных. Жену уволили с работы, сына отказались брать в детский сад. После развала Союза жена собрала вещи и уехала в Россию, не оставив адреса. Выйдя на свободу, Шурик решил снова заняться бизнесом. Но с ним никто не хотел иметь дела. Даже продать дом, чтобы выручить немного денег на житье, ему не удалось - все боялись прикасаться к вещам прокаженного. Вернуться обратно в "Крантау" тоже не получилось. Лепрозорий не принимал, как в прежние, советские, времена, граждан других республик. Саблин отправился на север Киргизии, нанялся чабаном. Он выбрал жизнь кочевника, чтобы не задерживаться подолгу на одном месте, - боялся шлейфа своей дурной славы. В конце 98-го у него случился рецидив. Появились надбровные складки, отекли уши, на лице возникли уродливые шишки. Саблин обратился к врачам. Но ни в Киргизии, ни в Узбекистане к тому времени уже не производили сульфоновые препараты, которые лечат лепру. Заводам, как оказалось, выгоднее делать лекарства для свиней, чем лекарства для людей! А валюты для закупки медикаментов за границей у правителей среднеазиатских республик нет. Прокаженные, чтобы как-то выжить в лепрозории, вынуждены возделывать свои огороды, некоторые попрошайничают. Саблин решил, что если уж ему суждено сдохнуть, так пусть это случится не в захолустье, а в Москве. И он сбежал, благо лепрозорий не охранялся. По дороге в столицу он познакомился с Леликом (уйгуром Калджаном), который убежал из лепрозория в казахстанской Кзыл-Орде, и с туркменами Аланиязом и Айтмурадом, тоже больными проказой (их-то я и приняла за гоблинов).

   "Тебе не приходила в голову мысль, что ты можешь заразить здоровых людей? Кстати, что за дети живут с вами?" - спросила я Саблина. "Беспризорники. Учу их охотиться на ворон и собак. Чтобы заразиться проказой, нужно иметь к ней склонность. Она выбирает одного из 10 тысяч. Мои жена и сын ведь не заболели". Откуда такая уверенность, подумала я, ведь он же давно ничего о них не знал. "Иногда даже хочется отомстить вам всем - здоровеньким, сытеньким, благополучным. Мне плохо, так пусть и тебе так же будет, - злорадствовал Саблин. - Ты пойди, поживи в лепрозории. Там ведь с ума через месяц сойдешь среди безруких, безногих, слепых калек. Нет никакой связи с миром - ни телевизора, ни газет. Пока я лечился, ни один мулла, ни один священник нас не навестил. Всем наплевать на твою беду. Так почему я должен о ком-то заботиться? Мне тоже на всех вас плевать. Я хочу, как и вы, жить на свободе. Я здесь, как царь, живу. В Козицком переулке (рядом с Елисеевским магазином. - Авт.) самая лучшая в Москве помойка - сплошные деликатесы". Потом посетовал, что подмосковные свалки уже заняты конкурентами, а то бы он со своими корешами жировал круглый год. "В Подмосковье, неподалеку от Сергиева Посада, есть лепрозорий, давай попробуем тебя туда устроить?" - пыталась я хоть как-то обнадежить Болека. "А на фига мне это? Куда я потом денусь? Кто мне, меченому, даст российское гражданство, работу? Опять побираться? Снова прятаться по подвалам и чердакам? Чем строить тут из себя добренькую, лучше денег дай". Не знаю почему, но я чувствовала какую-то дурацкую вину перед ним - за то, что у меня есть дом, тепло, работа, здоровье. Я выгребла все, что у меня оставалось в кошельке, и отдала прокаженному пожирателю собак.

   Напоследок я оставила Шурику свой номер телефона, и мы расстались. Но чувство вины и желание помочь не исчезли, наоборот, как тень отца Гамлета, они повсюду преследовали меня. Я стала думать, как радикально действовать в такой опасной ситуации, чтобы и бомжам помочь, и избавить москвичей от риска заразиться проказой. Ведь каждый год с осени по весну больные бродяги оккупируют метро, практически живут в нем, подвергая остальных опасности.
   Зимой некоторым из них безумно везет - их подбирает "скорая" (два года назад Минздрав РФ издал указ о том, что "скорая" не имеет права отказаться от бомжа на улице. И независимо от того, есть у него страховка или нет, его должны отвезти в больницу). Вот что рассказал мне санитар 7-й горбольницы:
   - Доставят такое вот вдрызг пьяное, обблеванное чмо, а я обязан его собственноручно помыть, побрить, если есть вши. Короче, привести в порядок. И от нас еще требуют, чтобы мы к бомжам по-человечески относились. Но с бродягами по-хорошему невозможно. Раздеваться он не хочет, всех на куда подальше посылает. И у санитара не остается другого выхода, как эксклюзивно дать ему в репу, чтобы вел себя прилично. Были случаи, когда бродяги кидались с кулаками на медсестер, и ты вынужден его успокаивать - вырубил, помыл и отправил в палату. Но они и там дебоширят - спирт прут, дерутся, хамят. Я вообще считаю, что для бомжей должны быть специализированные больницы, нельзя их подселять в палату к обычным людям. Зимой от них просто отбою нет, все бродяги прут в больницы, где можно отожраться, отоспаться, полежать в тепле. А потом - снова в метро. И так до бесконечности.
   Я поинтересовалась у врачей нескольких московских больниц, встречались ли в их практике больные лепрой? Мне сказали, что на глаз отличить проказу от запущенной стадии сифилиса практически невозможно - те же язвы, шишки (шанкры при сифилисе), запавшая переносица. А анализ на лепру в Москве не делают. Этим занимаются в подмосковном лепрозории. Но кто туда повезет бомжа? И за чей счет? Кому это надо?
   На сегодняшний день в России официально зарегистрировано около 1300 больных лепрой, половина которых проживает в Астраханской области.
   Почему именно сейчас проснулись микобактерии? Врачи единогласно заявляют: потому что у людей ослаб иммунитет. Бешеный ритм жизни, плохие экологические условия, огромная нагрузка на психику, постоянное напряжение - все это приводит к хроническому стрессу, который чреват угнетением иммунной системы. Кстати, небывалый прежде подъем туберкулеза тоже связан именно с этим. Проказа, как и туберкулез, требует усиленного питания, нормальных бытовых условий. В голоде и холоде у прокаженных болезнь начинает стремительно прогрессировать, у пораженных бациллой - просыпается. Когда все население сползает за черту бедности, когда диспансеризация членов семей больных лепрой не проводится, то катастрофа неминуема.
   Если в России начнется эпидемия проказы, то остановить ее будет очень сложно, поскольку у нас не налажено поточное производство диуцифона - панацеи от проказы. Этот препарат пока практически вручную синтезируется лишь в научно-исследовательской лаборатории иммунохимиотерапии лепры при Подмосковном лепрозории.