Что за жизнь за окном

Провизор из русского Хорбина

   Русская женщина Ефросинья Никифорова - одна из самых старых жительниц нынешнего китайского Харбина. Ей - 94 года.

   Она осталась почти одна в огромном многомиллионном Харбине, в старой части города, бывшего когда-то знаменитой столицей КВЖД - Китайско-Восточной железной дороги, сплошь заселенной русскими людьми. Но все это осталось в прошлом. Ныне Харбин - очень современный, быстро развивающийся город, русских в нем - по пальцам одной руки пересчитать можно.
   Русская женщина Ефросинья Андреевна Никифорова живет на улице Сишиудацде, в доме номер пятнадцать, на втором этаже.
   Приехала она на КВЖД совсем еще крохой, когда дорога, возводимая по велению могущественного царского министра Витте, еще только начала обустраиваться нарядными станционными зданиями, водокачками, паровозными депо и просторными жилыми домами, в которые селили служащих. Здесь, на КВЖД, обосновалась почти вся фамилия Никифоровых - с многочисленными родичами, чадами, дядьками и прочими родственниками.
   Старший Никифоров, дед, был великолепным столяром-краснодеревщиком, украшал станции дивной резьбой, с его работами можно познакомиться и ныне. На КВЖД трудился и родной дядя Ефросиньи Андреевны. Позже его придавило на станции Хайлар внезапно тронувшимся поездом. Работал тут и отец - человек мастеровитый, который тоже похоронен на одном из местных кладбищ, густо вставших вдоль железных путей, - русские хорошо сдобрили своими костями пространство, примыкавшее к рельсам.
   На железной дороге довелось работать всем Никифоровым, в том числе и самой Ефросинье Андреевне - она, когда выросла, выучилась на провизора и встала за прилавок одной из аптек КВЖД. Вся эволюция лекарств прошла у нее на глазах, все снадобья - и европейские, и китайские, и русские, и японские - она пропустила через свои руки. А уж скольким больным она помогла - не сосчитать.
   Мировая история творилась у нее на глазах. И то, как Китай стал нынешним Китаем, и как молодая красная Россия поднимались на ноги, и как японские империалисты пытались сожрать этот лакомый кусок земли, но подавились, и как, круша все вокруг железными палками, к власти пришли хунвэйбины, и как отсюда уезжал последний состав с русскими, бросившими в Харбине все, что было нажито за несколько десятилетий тяжелым трудом...
   Ефросинья Андреевна не уехала - уже болела в ту пору, да и некуда было ехать.
   Характер у Ефросиньи Андреевны - суровый. Говорят, что даже японцы во время оккупации побаивались ее. Жилось при японцах трудно. Все вспоминали сытое время, когда дорогой руководил Дмитрий Леонидович Хорват, царский генерал-лейтенант, при его правлении огромное хозяйство КВЖД называли весьма выразительно - Хорватией... Жилось в стране Хорватии хорошо. Товаров было - завались. Всякий уважающий себя столичный купец, московский или петербургский, почитал за честь иметь здесь, в Харбине, дом с крыльцом и подвал с высококачественными товарами. Тут даже специально были возведены московские ряды. Ныне от них осталось одно воспоминание.
   А какая продавалась в купеческих лавках селедка! Астраханский залом длиной с лопату. В двадцать третьем году, когда никаких поставок уже не было, наступило голодное время, из бочек, вместо селедки, продавали рассол. Люди выстраивались в длинные очереди, брали целыми бидонами.
   Я, наивный, спросил: зачем?
   - А рассол был хорош, не хуже селедки, - Ефросинья Андреевна сердито посмотрела на меня: здоровый дядя, а простых вещей не понимает. - Ведь дух-то от селедки остался. С горячей картошечкой, да с черным ржаным хлебом, это знаете, как было вкусно?
   М-м-м!
   При японцах ввели хлебные карточки, на каждого работающего человека выдавали тридцать дин зерна - пятнадцать килограммов. Всего-то. Очень страдали китайцы - ведь в семьях у них всегда было много детей, голодали они отчаянно.
   Когда на деревьях, например, на липах появлялись первые листочки, еще нежные, сладкие, вкусные, их обрывали, смешивали с гаоляном, варили и ели. Неочищенный гаолян - штука довольно противная, а вот очищенный напоминает гречневую крупу, если сварить очищенный - довольно вкусно, но чистить гаолян трудно... Ефросинья Андреевна всегда жалела многодетные семьи и, ежели выдавалась возможность помочь, - обязательно помогала.
   Если кто-то уходил из дома и не возвращался, такого человека уже не искали - бесполезно. Значит, бедолага где-то споткнулся, упал и умер, тело его подобрала специальная телега-труповозка и он уже закопан в какой-нибудь могиле. Русские умирали так же беспорядочно и часто, как и китайцы.
   Доля тех, кто решил вернуться в Советский Союз, была не лучше: эти люди обязательно попадали в "чистку" - в сталинские лагеря. Братья Ефросиньи Андреевны, которые посчитали нужным вернуться на родину, испытали это на себе сполна. Один из братьев отсидел в зоне целых одиннадцать лет.
   В трудную пору оккупации, гражданской войны, японских бесчинств, голода очень многим людям помогали русские врачи и фармацевты. Они никому не отказывали в помощи.
   Самым популярным среди врачей был Владимир Алексеевич Казем-бек, доктор, приехавший из Казани, сын известного профессора-медика. Жил он, как сейчас помнит Ефросинья Андреевна, на Пекарской улице, в трехэтажном доме, напротив магазина знаменитого Чурина. Кстати, эти магазины существуют в Харбине до сих пор, они так и называются - магазины Чурина, - слишком популярной оказалась марка, ей уже более ста лет. Главный магазин недавно переехал в новое здание, харбинцы любят ходить в него.
   Доктор Казем-бек имел большую практику и хорошо зарабатывал, каждые сутки в пять часов вечера у входа в клинику, где он работал, выстраивалась очередь нуждающихся. Все деньги, которые доктору удавалось заработать в течение дня, он раздавал бедным, себе ничего не оставлял. Вот какой это был человек!
   Однажды ночью его вызвали к умирающей девочке - та заболела скарлатиной, лечение не помогло, и девочка очутилась у того самого порога, за которым начиналась вечность.
   Оставалась одна надежда - доктор Казем-бек. Доктор не отказал родителям бедной девочки, поехал к ней. Через стеклянную трубочку он отсосал гной из груди больной, некоторое время сидел опустошенный, усталый, очнулся он от того, что мать больной девочки трясла его за руку, благодарила за то, что Казем-бек сделал.
   Прощаясь, она спросила:
   - Моя дочка будет жить?
   - Будет, - твердо пообещал доктор. - А вот я - не знаю. Перед глазами все плывет. Похоже, я заразился.
   Через несколько дней доктора Казем-бека не стало... Человек, который спас столько народа от верной смерти, оказался обречен - не нашлось врача, который сумел бы его спасти.
   Траурная процессия растянулась по Харбину на несколько километров, от собора, где отпевали доктора, до кладбища. Таких похорон Харбин еще не видел.
   В память о славном враче две харбинские больницы были названы его именем, а на стене дома, где он жил, была установлена мемориальная доска. Текст выбили следующий: "Здесь жил, работал и умер доктор В.А. Казем-бек, жертва долга и друг бедноты".
   Многих замечательных людей - русских людей - знала Ефросинья Андреевна Никифорова. Все они живут в ее памяти до сих пор.
   Она так и осталась в Китае, никуда не уехала. Когда служащих КВЖД едва ли не насильно отлавливали и увозили в Советский Союз, Ефросинья Андреневна не могла уехать: нельзя было бросать больную мать, та была нетранспортабельна, а когда мать умерла и Ефросинья Андреевна похоронила ее, о русской женщине, служащей аптеки, просто-напросто забыли. Она определилась на службу в китайскую государственную аптеку и проработала в ней семнадцать лет.
   Ныне имеет неплохую пенсию. Одно плохо - из дома не выходит уже три года, из-за ног. И видит плохо. В основном, различает не лица, а только силуэты людей. В комнате, где она живет, все перевернуто, будто после обыска. Поскольку передвигается она с большим трудом - всякое движение доставляет ей неудобства и сильную боль, то старается держать под рукой все необходимые вещи, будь то полотенце, пакет с хлебом, зеркало, кастрюля или расческа...
   Когда мы уходили, то решили оставить ей немного денег. Ефросинья Андреевна в ответ на это сощурилась:
   - А у самих-то деньги есть? В России, насколько я знаю, с пенсиями дело обстоит не очень...
   Среди нас не нашлось ни одного, кто бы смог ей толково объяснить, какие в России пенсии.
   Обошлись, как водится в таких случаях, шуткой, а священник, бывший с нами, отец Алексий Курахтин, все-таки оставил ей двести юаней - это двадцать пять долларов на американский пересчет, и благословил Ефросинью Андреевну. Ведь когда еще к ней придет русский священник, чтобы благословить...