В пургу

   Народ на Cевере живет интересный, особый, водители здешние, обслуживающие зимники - временные снеговые дороги, по мастерству на несколько ступеней стоят выше изнеженных южных шоферов.

   Когда наша машина - видавший виды <Урал> с вахтовым домиком-вагончиком, установленным в кузове, - уходила через уральские хребты в Инту, стояла безмятежная звездная ночь, очень тихая, глубокая от несмети света, залитая кудрявыми лунными лучами, нарядная, воздух в ней стоял стоймя, словно бы завороженный, звук дизеля, давшего электричество вахтовому поселку Хальмерью, был слышен километров за тридцать, не меньше. Отправки в Инту не ожидалось, но начальство все-таки решило послать туда машину - на базу за запасными частями, плюс ко всему в Инте надо было прихватить дизелиста, двух картировочников, бухгалтера с зарплатою - в общем, на базе всегда найдется дело, найдется нужда, и сколько машин в Инту ни посылай - все будет мало.
   В общем, <Урал> наш набился людьми едва ли не под завязку, когда посчитались, оказалось - набралось тринадцать человек, водитель - четырнадцатый.
   Пройти нам предстояло по северному тракту двести с лишним километров. Ничто не предвещало ни сильного мороза, ни пурги, ни снегопадов, да и плоские, похожие на щук метеорологини, вещающие погоду с экранов телевизоров, отсюда находились далеко, угадывать же погоду завтрашнего дня, послюнявив палец и выставив его на ветерок, - занятие бесполезное, поэтому, подкупленные тихой ночью, вселенской тишью и колдовской луной, мы выехали в Инту.
   По дороге сделали остановку в Сановозе, километрах в семидесяти от Хальмерью - поселке, построенном знаменитым золотоискателем Тумановым на берегу реки Болонью, напротив угрюмого хребта, носящего звериное имя Росомаха.
   Прежним безмятежным светом продолжала лучиться луна, серебристый снег загадочно шевелился в ночи, резал глаза ярким светом, дышалось легко. Ребята, вывалившиеся из машины, со вкусом попили чая, повеселели и стали подгонять водителя Сергея Чумаченко:
   - Серега, пора ехать дальше. Глядишь, часика через три и в Инте будем.
   Но Чумаченко это веселье не разделял, ходил вокруг <Урала> хмурый, пинал ногами колеса да поглядывал в высокое звездное небо. Услышав про три часа, он только головой дернул, будто от удара, хотел что-то сказать, вспомнить старую поговорку, но промолчал.
   <Урал> - машина фантастическая, другого такого грузовика, выносливого, мощного, способного одолеть любую грязь, выкарабкиваться из снегов, болот, подминать под себя горную крутизну, одинаково держать ход и в жару и в холод, не подводить человека, в России нет. <Урал> - лучшая в мире машина. Сергей Чумаченко был в этом уверен на все сто процентов, готов был биться об заклад с кем угодно и относился к грузовику с нежностью, как к человеку, даже разговаривал с ним.
   Хозяева перевалочного пункта в Сановозе предложили отдохнуть пару часов в тепле, поспать, а потом двигаться дальше, но против выступили двое бурильщиков - им надо было попасть на поезд, идущий домой, на Большую землю, поезда тут ходят только раз в сутки - да и самому Чумаченко не терпелось быстрее очутиться дома - там что-то прихворнула жена Люба.
   В общем, народ разобрался по местам, которые были уже облюбованы, и машина двинулась дальше по голубому, залитому лунным светом пространству. Первое время дорога петляла между черными угрюмыми соснами, потом сосны кончились, их сменил белоствольный березовый редколес - именно редколес, иначе растущие вкривь-вкось небольшие, скрюченные от ветра и холодов деревца не назовешь, а затем исчезли и березы. Дорога поднималась на хребет.
   Голубой лунный свет вскоре померк, сделался серым, мрачным, по дороге начали носиться, скрючиваясь в хвосты, полоски снега - первый признак пурги. Лицо у Чумаченко сделалось озабоченным - он хорошо понимал, что означают эти проворные собачьи хвосты, несколько раз оглянулся, словно бы решая, вернуться в Сановоз или нет, но газ не сбросил, и машина продолжала проворно катиться дальше.
   Вообще-то выпускать машины поодиночке на зимник не положено - только в паре либо тремя или четырьмя автомобилями, - если с одной что-то случится, можно будет пересесть во вторую, а отправляться в такую дорогу на одной машине - штука очень опасная. Но тем не менее мы шли без подстраховки, одной машиной. И это было сделано не от хорошей жизни. Если были бы еще <Уралы> или <МАЗы>, из Хальмерью обязательно вышла бы вторая машина, но машины не было, а те, что бегали по вахтовому поселку, для таких тяжелых дорог не годились. Поэтому Чумаченко и оказался за зимнике один. Такое себе может позволить только водитель суперкласса.
   А дорога тем временем медленно ползла вверх, все выше и выше, в крутизну черного неба, в котором уже ни луны не было, ни звезд, ни легких светящихся облачков - только плотная пороховая пелена. До перевала было далеко, но природа уже здорово изменилась: ни одного дерева - только обледенелые, заснеженные камни, крутые мрачные выступы, <пупыри>, и погода изменилась - за стенками кабины ветер уже грохотал так, что казалось, будто совсем рядом идет война, громыхают взрывы, хлопают выстрелы, лопаются мины и гранаты, в двух дорожках света, выплескиваемых фарами, стремительно уносится в сторону белый крупный снег.
   Зимник в нескольких местах уж здорово замело, но это не останавливало Чумаченко, он продолжал вести машину дальше.
   Сам Чумаченко из Одессы, прикатил в здешний край по зову земляка - на Украине-то совсем худо стало, голодно, холодно, работы никакой, хлеба нет. Поэтому приятель, перебравшийся сюда, написал: <Серега, приезжай, вместе кантоваться легче будет>. Вот Чумаченко и приехал. И не пожалел. Здесь он нашел Любу - приветливую красивую женщину, любительницу готовить вкусные обеды, по виду типичную хохлушку: Сергей показал нам ее фотокарточку (карточку он держит прямо в кабине, над головой, в кармане за слоем картона-утеплителя, здесь у него оборудована заначка, потайной уголок): Наконец-то он почувствовал, что прибился к берегу, что у него есть дорогой человек, который ждет его дома. А это так много значит в кочевой шоферской жизни.
   Здесь он стал водителем суперкласса - не просто первого класса, а суперкласса: таких водителей в России мало, а на Украине вряд ли найдешь вообще. В этом мы убедились воочию.
   Бешено крутящуюся, испятнанную снегом черноту неба, в которую упирались световые дорожки фар, вдруг встряхнуло, она зарябила, заискрилась, словно бы сделалась дырявой, через несколько мгновений страшная дырявость пропала.
   - Северное сияние, - пояснил Чумаченко. - Очень сильное. Это - к крутым морозам. Всполохи пробуют пробиться сквозь наволочь, да ничего не получается. - Вздохнул. - Сейчас пока еще ничего, а дальше начнется сплошное <Поле чудес>, где не будет ни одной угаданной буквы:
   Машина карабкалась все выше и выше. Временами было невозможно понять, как Сергею Чумаченко удается угадывать дорогу - тяжелая машина ползла по целику еле-еле, вздрагивала от ударов ветра, а вокруг с бешеной скоростью кружился, уносился в сторону снег. Чумаченко сидел за рулем напряженный, резко подавшись вперед, к ветровому стеклу, вглядываясь в сатанинскую карусель, в прыжки снеговых хлопьев. Грохот и вой стояли такие, что не было слышно не только голосов - крика.
   Зимник был уже засыпан метровым слоем снега, но в некоторых местах, доступных ветру, колея зимника сама вылезала из снега - твердая, как чугун, черная - два широких плоских <рельса>, мертво прикипевших к камням, - по этим <рельсам> Чумаченко и вел машину. Стоило колесам <Урала> соскользнуть с них, как водитель засекал это нутром, шестым чувством, еще чем-то, тут же давил на педаль тормоза и короткими рывками, всего по нескольку сантиметров каждый, подавал машину назад, вслепую, колесами находил <рельсы>, заползал на них и такими же короткими толчками двигался дальше.
   Я никогда в жизни не видел такой тяжелой езды, хотя где только, в каких передрягах не побывал - и на Севере, на Ямале, и под Мурманском, и на юге, в Сахаре, и в Ливийской пустыне, но с таким вождением, с такой ездой в гибельных условиях не встречался ни разу. Мороз, несмотря на пургу, уже сжимал землю будь здоров как - похоже, зашкаливал за двадцать пять.
   Мы продолжали карабкаться вверх, на перевал. Уходить назад, в Сановоз, уже не было никакого смысла, да и поселок пришлось бы искать в пурге так же долго и тяжело, как и прибиваться к Инте.
   Скорость наша упала уже настолько, что в час, в глубокой ночи, мы проходили не более пятидесяти метров. На зимнике уже лежал полутораметровый слой снега, Чумаченко привычно посылал <Урал> толчками вперед, врубался в плотный крупитчатый слой, потом давал машине возможность чуть откатиться назад и снова посылал грузовик вперед.
   Было холодно, ветер, мороз выдули и из кабины, и из балка остатки тепла.
   Когда добрались до перевала, ветер стал громыхать с такой силой, что казалось - сейчас он перевернет машину. На самом хребте ветер с яростью вцепился в ручки-застежки капота, начал дергать их так ожесточенно, что Чумаченко сморщился, будто от боли. Тяжелая, не менее двадцати килограммов весом, крышка капота приподнималась, прогибалась, придавливаемая тяжелыми ударами ветра, сатанинская сила дергала капот, дергала и дергала, пытаясь не только оторвать крышку, но и раздеть грузовик.
   - Вот, сука, - пробормотал Чумаченко озадаченно. - Ведь сейчас сдерет с мотора капот.
   Открывать кабину и высовываться наружу было нельзя, нельзя было даже нос показать - ветер тут же ухватится за этот нос и уволочит человека в черный снеговой провал, и до весны бедолагу этого, конечно, вряд ли уже кто найдет.
   Машина продолжала двигаться дальше.
   Через пару часов Чумаченко остановил грузовик и, не вырубая двигателя, положил голову на руль и мгновенно уснул. Место для остановки он выбрал удачное: машину со всех сторон прикрывали деревья.
   Спал Чумаченко недолго, минут пятнадцать всего, - потом нехотя оторвал голову от руля и мы двинулись дальше.
   Прошло еще часа два. Пространство разредилось, посерело, сделалось немного видно, хотя Чумаченко по-прежнему продолжал вести машину вслепую, аккуратно нащупывая шинами колею. Наступал короткий полярный день.
   Но легче от этого не сделалось. Во-первых, дорога была сплошь забита снегом, во-вторых, и Чумаченко, и все мы были уже здорово измотаны, в-третьих, впереди предстояло пройти длинные, по нескольку километров, спуски к рекам Малая и Большая Бетью и подъемы на одуряюще долгие, пологие, но очень высокие берега.
   Чтобы облегчить жизнь усталому Сергею Чумаченко, мы решили по одному вылезать из машины и на длинных подъемах идти перед <Уралом>, указывать дорогу. Иначе можно было сползти куда-нибудь в кювет. Зимующие в кюветах машины нам уже попались несколько раз.
   Работа эта тяжелая. Фары Чумаченко не гасил, и желтые светлячки лучей упирались в спину проводника, идущего впереди <Урала>. Снега стало валить меньше, а вот ветра и мороза - больше.
   Проводники работали по пятнадцать минут, больше не выдерживали.
   Когда наступила моя очередь идти перед машиной, нащупывать унтами колею, я с трудом выдавил себя из кабины и будто бы попал в кастрюлю с неким морозным варевом - холод мигом пробил насквозь, сжал железными когтями лицо, разом сделалось нечем дышать.
   Идти приходилось, стелясь параллельно земле, иначе ветер мог сбить с ног и загнать под колесо идущего за спиной <Урала>, и тогда несчастья не миновать.
   Правую сторону лица обожгла боль. Когда я через пятнадцать минут залез в кабину, правый глаз у меня целиком был залит кровью - то ли сильно стебануло ветром, то ли сразу несколько сосудов не выдержали мороза и лопнули.
   Когда прошли Большую Бетью и поднялись на берег, все ощутили - а ведь дом-то уже недалеко. До него оставалось идти менее восьми часов...

Автор: Валерий Поволяев