Доброе сердце

Рыжее наследство

   После развода ему достались трое чужих детей
   Обернулся и увидел возле окна на кушетке молодую женщину с рыжими волосами. Возле нее спал малыш лет пяти, а рядом стоял еще один с такими же, как у нее, рыжими вихрами. На вид ему было лет семь или восемь.
   - Спи, рано еще, - произнесла она низким, чуть хрипловатым голосом.
   - Кто это? - взглянул он на тетку.
   - Нинка, - махнула рукой тетка, - постоялица, на лето попросилась с детьми. Никто не брал, а я вот пустила, пускай поживет...
   Владимир вновь оглянулся на постоялицу и замер. Нинка бессовестно спустила одеяло к ногам и лежала на кушетке в одной тоненькой сорочке. Ее округлые формы притягивали его взгляд. Он хотел было отвернуться, но какая-то неведомая сила мешала ему.
   Между тем Нинка шумно вздохнула и открыла глаза. Они были ясными, будто она и не спала вовсе, а еще зелеными и наглыми.
   - Кто это приехал? - полюбопытствовала.
   - С той встречи все и началось, - Владимир Николаевич уносится в те далекие дни, когда встреча с Нинкой перевернула всю его жизнь.
   Ей было тридцать пять, она была разведенкой, как говорят на селе, и матерью трех пацанов. Старшему Володьке было восемь годов, другим, Пете и Шурику, пять и три.
   - Полюбил ее, будто в омут кинулся, - вспоминает он. - Вся родня на дыбы, зря мы тебя в институте учили, светлое будущее готовили...
   А его свет в окне - Нинка. Дотронется до ее руки, жаром обдаст, сердце от счастья сожмется. Кажется ему, что людская молва из какой-то зависти молодую женщину порочит. И Нинка туда же:
   - Не слушай, Володенька, не такая я...
   Лет через пять, когда ребятишки уже его вовсю папой называли и хвостиком за ним бегали, она вдруг заявила, что не хочет с ним жить, что он ее не понимает, а понимает ее другой, Федор из строительного цеха. Объявила ему все это и засобиралась. Платья из шкафа достает, в сумку складывает. Поживу, мол, пока у него, а потом, как квартиру разменяем, ты к себе, а мы к себе.
   Нинкино заявление для него, как обухом по голове, видел все ее недостатки, а все равно любил. По дому ходит, все здесь его руками сделано, сердце болит. Хотел в порыве гнева и ее, и Федора этого побить. Только вовремя одумался, битьем не вернешь. Да и как мальчишкам в глаза смотреть, ведь сам учил, женщину ни-ни.
   - Бесстыжая, - ругается моя попутчица.
    Его рассказ ее за сердце взял, хоть и женщина она, а его сторону взяла. Мне тоже за него обидно, хороший он человек, добрый.
   А он продолжает:
   - Помог я ей сумки собрать, из дома проводил, про ребят спрашиваю, когда, мол, их заберешь? Ответа ее жду, а у самого сердце готово лопнуть от обиды и боли, полюбил я их, готов жизнь отдать. Она на меня глаза свои зеленые таращит: "Пусть пока с тобой побудут, если не возражаешь". А я, какое там возражать, рад до смерти, хоть дети со мной...
   Мелькают за окном полустанки, незнакомые дети машут руками, незнакомые полосатые коты сидят на заборах. Я смотрю за окно и думаю о судьбе незнакомого до сегодняшнего дня мне человека. С виду обычный, а душа в нем золотая.
   - Так вот, - вновь продолжает он, - вернулся домой, а там тишина такая, что испугался я поначалу, думал, что и дети из дому ушли. Захожу в комнату, а они за столом сидят, чай пьют. Возле моего места тоже бокал мой стоит, конфетка лежит и пара печеньев, на всех они разделили, только там, где мать их обычно сидела - ничего, пусто. Смотрю я на них, а они на меня, три пары глаз, в каждом - вопрос...
   Ну, что тут скажешь? - У моей попутчицы глаза покраснели, представила, видно, осиротевших ребят.
   - Папа, - старший Володька мне стул подвигает, - пей чай.
   Сел Владимир Николаевич с ребятами за стол, погрел озябшие руки о горячий бокал и вдруг осознал, что нет ничего для него важнее, чем счастье этих мальчишек.
   - Папа, - прижался к нему младшенький, - мы будем жить только с тобой.