Экология совести

Квартирная содержанка

   Ранним понедельничным утром на пороге моей редакционной комнаты возникла странная пара. Высокая крепкая старуха в плюшевом черном жакете образца тридцать второго года, в старых ботах а-ля "прощай молодость" и порванном, полинявшем шерстяном платке.
   За руку просительница держала мальчугана лет пяти с умопомрачительной экзотической внешностью, явно не славянского происхождения. Яркие быстрые глаза цвета какао перебегали с одного предмета на другой, темные выпуклые щечки горели румянцем. Это был замечательно веселый и любопытный малыш по имени Славик, плод любви барышни из дальнего Подмосковья и жителя Пенджаба, происходившего из очень хорошей семьи и, волею судеб, направленного из жаркой Индии на работу к нам, в белокаменную.
   Суть просьбы, которую бабушка изложила прямо и без обиняков, забывая вытирать неудержимо катившиеся из глаз слезы, заключалась в следующем. Мне надлежало немедленно вместе с ней и Славиком отправиться в Сизо, где находилась ее дочь Нонна, гадкая, непутевая, жадная и жестокая, но все-таки дочь, да еще к тому же кормилица. И мать четверых детей, старшую из которых, Полину, бабушка уже лет двенадцать не видела. И вряд ли узнала бы на улице...
   Обвинялась Нонна сразу по нескольким статьям, включая хулиганство и жестокое отношение к детям.
   ...Бабушка явно переоценивала мои возможности, да и будь я главным прокурором столицы, даму с таким послужным списком освобождать бы не спешила.
   Как большинство перепуганных матерей, попавших в новую, совершенно несвойственную для них ситуацию, Анна Сергеевна, или, как она отрекомендовалась - "бабушка Аня", стала обвинять во всех смертных грехах своего неудачника-зятя, талантов у которого хватило лишь на то, чтобы "настрогать" троих детей. Но видно было, что адвокат Анна Сергеевна никудышный, и сама не верит в свои обвинения. Испытывает боль и страх за дочь, скатившуюся из своего недавнего безмятежного благополучия в пьянку и криминал. Да еще и пытавшуюся затянуть в эту гадость детей.
   Бабушка Аня обитала не на Луне, а в подмосковной деревне, и хорошо была осведомлена о нынешних сомнительных нравах. Телевизор смотрела исправно и много раз слышала от соседок о подлых бездельницах, бросающихся в объятия заморских авантюристов, отдающих молодым любовникам все, что имели. Но ее Нонка оказалась чемпионкой среди всех дур и бесстыдниц. А еще лет десять назад это была усердная конструкторша одного из столичных НИИ, законная жена дипломированного инженера, мать семейства, больше всего на свете мечтающая о собственной квартире! И добившаяся своего!
   Эта квартира развратила, а затем погубила ее несчастную Нонку, да и всем остальным домочадцам принесла одни беды. Не зять, а именно проклятая квартира, и принесенные ею даровые, огромные деньги превратили ее дочь в чудовище! Чего уж тут непутевого зятя винить!
   И бедная Анна Сергеевна поведала мне драматичную семейную историю, поразительно типичную для наших нравов и нравственных ценностей. Наших нездоровых установок на мгновенное фантастическое обогащение за любой счет, лишь бы самому при этом не надо было пальцем о палец ударить.
    Нонне Игнатовой удалось реализовать эту фантазию. Но ничего хорошего из этого не получилось.
   Сейчас Нонна и сама не может объяснить, почему так властно овладела ею тогда эта идея, почему страстно жаждала она не какую-нибудь немыслимую соболью шубу или дорогой импортный автомобиль, а именно квартиру.
   В отличие от многих своих сверстников в бытовом отношении устроена Нонна была совсем неплохо. Проработавший четверть века на одном заводе отец получил на троих отличную однокомнатную квартирку с балконом в тихих Филях, рядом с прекрасным парком. У родной сестры матери был собственный большой дом в ближнем Подмосковье, половину его она завещала Анне Сергеевне. После внезапной смерти мужа та перебралась к сестре, устроилась работать на птицефабрику. И славная филевская квартирка осталась в полном ведении Нонны, тогда еще студентки строительного института.
   Сюда и привела Нонна своего избранника Петю, высокого, крепкого харьковчанина, "рукастого и лобастого", но, увы, без денег и прописки. Но Нонну это совсем не смущало, а, напротив, вписывалось в ее планы. Работать молодожены устроились в один проектный институт, имевший тогда отношение к оборонной промышленности.
   Жизнь уже наступала другая, рынок безжалостно вытеснял все прежние накатанные связи, обязательства и традиции. Но рыженькая Нонна, тогда уже с дочкой и сыном на руках, успела вскочить в последний вагон старой жизни, урвала последний ломоть от каравая былой социальной справедливости.
   Подающие надежды молодые специалисты каким-то чудом получили хорошую трехкомнатную квартиру, правда, к этому моменту детей у них было уже трое. А ее мама Аня очень кстати заболела бронхиальной астмой. По всем правилам старую однокомнатную, тогда еще неприватизированную квартиру, надо было сдать государству. Но тут Нонна проявила чудеса изобретательности, закрутила роман с пожилым унылым клерком из отдела по распределению жилплощади. И с невероятной быстротой развелась с мужем.
   Умный клерк положил Ноннины документы на нужный стол и дал соответствующие объяснения по поводу несчастной брошенной женщины с тремя детьми. В результате бывший муж Петя остался единственным жильцом их старой квартиры, а Нонна с больной матерью и детьми - новой трехкомнатной. Существовало все это, конечно же, только на бумаге.
   Никто не расходился, никуда не выезжал, а бабушка Аня, что уже просто невероятно, даже не увидела новые шикарные апартаменты, в которых ей принадлежала отдельная комната.
   Нонна преспокойно осталась со всем выводком в старом тесном гнезде. А новую квартиру сдала негласно под офис респектабельной немецкой фирме сроком на один год за весьма умеренную плату в... полторы тысячи долларов в месяц. Такие деньги получал весь их проектный отдел в НИИ. К тому же добрые немецкие дяди начали производить за свой счет в ее квартире гигантский евроремонт, меняя сантехнику, обои, двери и окна. Поскольку работать в российском коммунальном убожестве гамбургские бизнесмены даже в течение года не собирались. Фрау Нонна, естественно, не возражала. Она быстро завоевала симпатию немцев, рассказывая им об ужасной полунищей жизни своего многочисленного семейства и неустанной борьбе за интересы бедных малюток.
   Очень скоро она поняла, что ничего не знала о настоящей жизни. И, конечно, если ты три часа бродишь по роскошному гипермаркету в поисках сумочки или блузки, вполне уместно заглянуть там же в уютное кафе, выпить под хорошую музыку пару каких-нибудь диковинных коктейлей. Потом заглянуть в парикмахерскую, сделать маникюр, благо новые столичные магазины-гиганты предусматривали все радости жизни для своих покупательниц. Новая жизнь увлекла и заворожила Нонну. И так не хотелось возвращаться из этого чудесного радостного мира в свой жалкий, набитый детьми муравейник.
   Новые вещи сами продиктовали неискушенной Нонне свой жесткий стиль жизни. И она полностью подчинилась его законам. Денег теперь она жаждала так же страстно, как раньше квартиру.
   ...Надо было сократить количество проживающих в муравейнике. Выбор пал на старшую четырнадцатилетнюю дочь. Разве справедливо, что харьковские бабушки с дедушкой лишены общества своей внучки? Конечно же, нет. А у них к тому же пустует трехкомнатная квартира, сын-то у нее, Нонны, столько лет прописан. Решение было принято, на зимние каникулы Петро отвез дочь с огромным чемоданом к родителям "погостить". И устроил в местную школу.
   Мать выделила ей на содержание фантастическую ежемесячную сумму в сто долларов, а так как общая пенсия обоих стариков составляла всего лишь двадцать, внучку-кормилицу они приняли с распростертыми объятиями.
   Следующим в очереди на выселение стоял папа Петя, теперь уже совершенно неинтересный и ненужный Нонне человек. С ним можно было не церемониться. После массового сокращения в родном НИИ Петр остался без работы. А значит, на полном содержании у формально давно уже бывшей жены. Пора сделать эту формальность реальностью, решила Нонна. Никто не подозревал, что недавно в кафушке на Пятницкой она познакомилась с обаятельнейшим гражданином Индии, работающим диктором на радио и великолепно изъясняющимся на правильном московском "диалекте". Это открывало новые перспективы если не законного брака, то хотя бы интересного, волнующего романа с экзотическим мужчиной. А что она видела в прежней жизни, кроме горшков и пеленок?
   Не стоило труда уговорить Петра, что будет очень благородно с его стороны убраться восвояси из крошечной квартирки и отдать своим бедным детям столь необходимые метры. Толку от него все равно ноль! Взамен благородная Нонна освободила неудачника от уплаты алиментов и даже назначила ему ежемесячный пенсион - пятьдесят долларов. Знойный пенджабец уже отбыл на родину к законной жене, а Нонна готовилась стать матерью в четвертый раз.
   ...Осенью прошлого года произошел обвал. Это был не единственный случай, когда трагикомическим образом переплелись крушение человеческой личности с экономическим обвалом. Но уж слишком трагически совпало это у Нонны. И рикошетом очень больно ударило по детям. Сорвало маску благополучия с тайной жизни семьи.
   ...Возвращаясь с Кипра домой, в аэропорту Ларнаки Нонна познакомилась со знойным сухумским греком Никосом, имевшим, по его словам, деловые интересы по всему миру, включая белокаменную. Как всякая обалдевшая от внезапной страсти и полностью доверившаяся своему любовнику неумная женщина, Нонна ничего не выясняла, не проверяла, действовала, как марионетка, и фанатично доверяла своему кареглазому Никосу. Она органически не умела молчать, и уже в самолете Никос был осведомлен обо всех материальных перипетиях жизни семьи Игнатовых. И, конечно же, о единственном источнике их существования - неслабом "гонораре", получаемом от немецкой фирмы за трехкомнатные апартаменты.
   Красноречие и щедрость ловкого грека ее совершенно покорили. А уж после того, как Никос привез ее на собственном "Форде" домой, оставил детям литровую бутылку "Колы" и коробку шоколада, распрощался на пороге, не сделав никаких попыток оказаться в объятиях случайной знакомой, в голове у стареющей провинциалки зародилась безумная мысль - Никос влюбился в нее так же страстно и жаждет серьезных отношений.
   Всем известно, что в жизни бывают чудеса, и происходят они совершенно неожиданно в самые невероятные моменты. Может быть, наконец и Нонне суждено стать объектом такого удивительного чуда? И вскоре она окажется женой преуспевающего греческого бизнесмена моложе ее на 14 лет? Увы, судьба готовила ей совершенно другую участь.
   Через два месяца Нонна внезапно прервала контракт с фирмой-кормилицей, наговорив им с три короба о своих подросших несчастных детях, ютящихся в маленькой однокомнатной квартире, где нет возможности даже толком приготовить уроки, и самый младший сын, Славик, страдает от хронической бессонницы из-за шумных подростков. Да, ее материальное положение ужасно. Но ради будущего детей она вынуждена расторгнуть контракт и наконец-то перевезти детей в свою большую квартиру.
   Плачущая подвижница-мать была так убедительна, что пунктуальные и требовательные фирмачи согласились на Ноннины требования освободить жилплощадь без каких-либо штрафных санкций. И даже не потребовали у Нонны компенсации за прекрасный евроремонт.
   Фирма выехала, а крошки остались на прежнем месте. В жизни их ничего не изменилось. Так же считали каждую копейку, так же решали, кому первому заменить прохудившиеся башмаки. В их квартиру въехала "сомнительная фирма" маминого нового возлюбленного. Нонна не глядя подмахнула преподнесенные ей вместе с прелестной лакированной сумочкой (настоящим "Буладжи") и букетом диковинных китайских роз доверенности. Она и раньше полагалась на честность "фирмачей", и добрые дяди ни разу ее не обманули.
   Но неприятности уже корчили рожи у нее за спиной. Очаровательный Никос куда-то внезапно исчез, к телефону в офисе подходили незнакомые барышни, представляясь сотрудницами и секретаршами, а когда в назначенный день Нонна явилась за арендной платой, то была неприятно удивлена новой железной дверью с глазком и даже видеокамерой наружного наблюдения. В квартиру ее, конечно, не пустили и денег никаких она не получила.
   Стойко прождала еще полмесяца, но Никос так и не появился. Жить стало уже совершенно не на что, а так как Нонна была мотовкой и не откладывала ни копейки на черный день, то вскоре ей с детьми было нечего есть. И тогда наконец она удосужилась заглянуть в небрежно засунутые в косметичку бумаги об аренде. Перечитала несколько раз, ничего не поняла и призвала старшего сына. И тот растолковал маме, что ни о каком Никосе в документах этих нет ни единого слова, а констатируется лишь факт, что мать их сдала некоей коммерческой отечественной (а отнюдь не греческой) фирме свою квартиру сроком на год и получила соответствующую плату в размере пятисот долларов ежемесячно целиком и полностью. Далее стояла подпись мадам Игнатовой, по всем правилам заверенная респектабельным нотариусом.
   Положение было катастрофическим. И самым ужасным стало не только полное отсутствие денег, но то, что Нонна начала безудержно пить. Эта слабая, распущенная женщина не знала иного способа утешиться и защититься от действительности.
   Денег едва хватало на самую банальную водку типа "Исток" или "Комбат". Дети смотрели на мать голодными испуганными глазами, пока наконец старший сын не отправился к директору школы и не рассказал о внезапной маминой "болезни", из-за которой у них дома нет даже хлеба. К чести школы преподаватели не стали формалистами, и вскоре дети были прикреплены к "продленке", где можно было пообедать. На большой перемене им давали бесплатный горячий завтрак.
   Как назло, исчез из виду и законный папа. И вскоре начался полный беспредел. Постоянные истерики и пьянство не сделали Нонну более привлекательной. Бывшие приятели жестко рекомендовали ей забыть их телефонный номер навсегда. Она скатывалась все ниже и ниже в поисках клиентов, способных поставить ей все тот же убогий "Исток", ходила по оптовым рынкам, зазывая к себе усатых дядей откуда-нибудь из далекой азербайджанской Ленкорани. Те снисходительно смотрели на опустившуюся хозяйку некогда уютного гнездышка, полного голодных птенцов. Вот эти хорошенькие, свеженькие птенчики вызывали у знойных дядей сильные чувства, весьма, к сожалению, далекие от отеческих. Мамочке было на это глубоко наплевать.
   Но дети оказались слишком умными, независимыми и уже достаточно взрослыми. Вскоре им надоело в угоду мамочке исполнять "танец живота" перед кавказскими гастролерами. И они противостояли взрослым всеми доступными им способами - визжали, кусались, а потом просто стали выбегать на лестничную площадку с воплями: "Спасите!"
   Соседей хватило на полтора месяца, затем они стали писать заявления участковому и каждую ночь вызывать милицию для усмирения "бандитского гнезда". Что двигало ими в эти моменты: стремление оградить детей от нездоровой обстановки и подозрительных "абреков" или просто банальное желание выспаться, не столь важно. Важен итог, бессовестная мама оказалась в следственном изоляторе.
   И тут все проявили запоздалый интерес к судьбе оставшихся без присмотра "птенцов". Встал вопрос о сдаче ребят в интернат или приют, поскольку по гуманным отечественным законам несовершеннолетние дети, оставшиеся без родительской опеки, проживать одни в собственной квартире не могут.
   Но тут уже Провидение смилостивилось над детьми. Внезапно на горизонте возник их родной законный папа Петя.
   ...Папа переживал не лучший период своей жизни. Как сказал бы провинциальный романист, папа напоминал бедный, внезапно сорванный ветром листок, который носится неприкаянно по дикому темному лесу и нигде не может преклонить голову.
   Когда-то Петя был способным студентом и с первой попытки поступил в уважаемый московский вуз. Он отлично зарекомендовал себя в огромном НИИ, куда они Нонной попали по распределению. Он по-своему любил своих детей и до копейки отдавал жене получку. Скромная размеренная жизнь его полностью устраивала. Он был предан своей инициативной пробивной супруге. И не предполагал, какой страшный сюрприз готовит ему судьба.
   Самым большим недостатком этого человека было неумение действовать, принимать решения. И бороться, даже за самого себя.

   Став жертвой глобальной отечественной конверсии, не сумев сразу перестроиться и вписаться в рыночные отношения, Петр к тому же не получил поддержки от семьи. Напротив, его рыжеволосая хитрюга предстала в чудовищном и совершенно непривычном образе женщины-вамп, стяжательницы и эгоистки, хладнокровно вышвырнувшей мужа не только из своей жизни, но и из его квартиры. Бедняга все принял, всему подчинился и стал послушной марионеткой в Нонниных руках.
   Роль бомжа была ему непривычна и отвратительна, тем более, что она требовала железной хватки и невероятного стремления выжить. Правда, бомжом Петя был только наполовину. Во-первых, жена исправно вручала ему пятьдесят долларов, гигантскую сумму не только для бездомного пропойцы, но и для респектабельного инженера-бюджетника.
   Иногда, зайдя домой повидать детей и помыться, что преподносилось бывшей женой как величайшее одолжение, Петр пытался поговорить по душам. Он все простил, даже пенджабского длинноглазого малыша, своего новоиспеченного "сыночка", который, не зная другого мужчины, пытался называть Петра папа. Но алчность и неразборчивость в сексуальных связях, постоянно меняющиеся молодые мужики, низкопробные альфонсы, которых супруга притаскивала в дом, к детям, выводили Петра из равновесия.
   Потом начинались математические подсчеты невыплаченных алиментов, неуплаченных квартплат, телефонов, детских ботинок и так далее. Петр понимал, что проиграл, что не имеет права на собственное мнение, что он самое последнее безвольное ничтожество на свете, неспособное защитить и обеспечить собственных детей. И ничего не остается, как взять снова у презирающей его жены проклятые баксы и где-нибудь вусмерть напиться.
   Все попытки Петра устроиться на работу по специальности проваливались. А до того, чтобы устроиться грузчиком на оптовую ярмарку, он еще просто не дошел. Но последнее лето многое изменило. В Москве он встретил группу своих соседей из Харькова, в прошлом таких же инженеров, как он, а ныне рабочих-шабашников, специализирующих на строительстве дачных коттеджей.
   Выслушав печальную исповедь Петра, ребята не раздумывая записали дипломированного конструктора в свою бригаду. Один раз, находясь в дачном поселке неподалеку, он заглянул к теще, которая его не жаловала.
   В последнее время младший внук находился у нее постоянно, а вот старшие стали приезжать все реже и реже, без всяких подарков малышу, измученные и голодные, как волки. На вареную картошку с маргарином набрасывались, как на торт, и явно чего-то недоговаривали. Денег ей дочь второй месяц не присылала, жили на нищенскую бабушкину пенсию. Раньше она кое-что подрабатывала на птицефабрике, но ту недавно закрыли... К тому же внуки сообщили, что телефон им отключили за неуплату. И вообще мамочка попала в какую-то аферу. Это слово бедная старуха запомнила очень хорошо.
   Шабашники жили по законам военного времени - никаких отпусков, отгулов и отлучек. Работали без выходных по двенадцать часов. Рабский труд украинской бригады оплачивался столичными дачниками очень умеренно. Но все равно даже эти крохи дали возможность Петру три месяца не унижаться и не клянчить у жены подачек. Только осенью он сумел освободиться и вырваться к детям.
   Узнал, что жена в следственном изоляторе, обвиняется в злостном хулиганстве и нарушении общественного спокойствия. К тому времени обвинения в жестоком обращении с детьми удалось как-то снять. Появилась бабушка Аня, сумевшая разжалобить следователей, да и сами дети были в ужасе от того, что их сердитой и жадной, но родной мамы нет с ними рядом. Зато становится реальностью отправка в детский дом.
   Дети были счастливы, когда Петр заявил, что остается с ними навсегда. И будет бороться за их сумасшедшую мамочку. Дальнейшее действительно напоминало чудо. Собрав продуктовую посылку, Петр отправился к Нонне в изолятор. И сумел добиться свидания. Эта постаревшая на десять лет, исхудавшая и осунувшаяся женщина ничего общего не имела с прежней холеной, вызывающей, разнузданной бабенкой. Как ни странно, этот новый облик Нонны дал ему силы и надежду, что все еще можно изменить. И когда-нибудь Нонна снова превратится просто в нормальную женщину, жену и мать. Затем Петр отправился в давно уже изменившие свои вывески и ставшие коммерческими организации, захватившие их прежний НИИ. Нашел там людей, с которыми они когда-то работали вместе. Собрал письменные свидетельства о том, каким исполнительным работником и примерной матерью была когда-то Нонна. Заверил их у нотариуса. Отнес в суд и к следователю. Умолил соседей забрать свои заявление из милиции, поклявшись, что безобразницу Нонну они больше здесь никогда не увидят, как только ее отпустят, они переедут с детьми в другое место. Никто не бывает так красноречив и убедителен, как те, которые борятся за своих близких. Особенно это относится к мужчинам... Петр менялся на глазах: вместе с детьми обивал пороги власть предержащих, писал в Думу, правительство, стал завсегдатаем различных комитетов, защищающих права детей. Бегал по газетам и журналам. И первым делом, по "наводке" все той же бабы Ани, навестил меня. Он не скрывал правду о прежнем поведении жены, не оправдывал ни себя, ни ее. Искренне раскаивался в своем легкомыслии, малодушии, тунеядстве, в нежелании взяться за любую работу. А главное, в том, что оставил детей с женой в самое трудное время и невольно спровоцировал ее пуститься во все тяжкие.
   Но и тут Фортуна неожиданно ему улыбнулась. Объявились друзья-шабашники, узнали о том, что творится в семье у земляка. И стройными рядами отправились в нехорошую квартиру. Пошли под "дурачка", мол, нас наняли сантехнику поменять...
   Невероятно, но безобидных с виду "ремонтников" в переделанную под офис квартиру спокойно пустили, никак не связав их появление с дурищей-хозяйкой, которая очень давно здесь не появлялась, видно, смирилась с потерей своих миллионов и отползла в нору зализывать раны.
   "Ремонтники" не церемонились, в течение двадцати минут они молча крушили все, что попадалось под руку. Поразительно, что барышни и кавказец не сделали ни единой попытки их как-то остановить и что-либо выяснить. И уж тем более вызвать милицию. Они радовались уже тому, что их самих не измордовали. Видимо, это было в традициях фирмы, которую они представляли. Не исключено, что это был либо тайный бордель, либо замаскированный "массажный салон".
   Выяснять эти подробности "ремонтники" не собирались, закончив разгром, они просто попросили передать хозяевам притона, что будут наведываться к ним подобным образом до тех пор, пока те не съедут. И довольные своей работой удалились.
   Может быть, теперь что-то изменится, и их несчастный Петро сможет со своим выводком пожить в нормальных условиях? Хорошо бы без этой гадюки, его жены, по которой давно тюряга плачет. Но Петр, к сожалению, эту идею не разделял, а вертелся день и ночь, чтобы вызволить свою поганую бабу.
   И Петр действительно крутился, и не без результатов. Суда избежать не удалось, но подготовительная работа не прошла даром. Решение суда было более чем гуманным: учитывая, что судима обвиняемая не была и характеризовалась ранее весьма положительно, ей дали за мелкое хулиганство год условно.
   А учитывая многодетность, болезнь ее старой матери и бедственное положение семьи отпустили на поруки, как в старые добрые времена. Нонна вернулась домой, где ее ждали с праздничным обедом муж, дети и даже бабушка Аня, выбравшаяся ради такого случая в Москву.
   То ли "отдых" в отделении и в Сизо, то ли внезапно проснувшаяся совесть, которая так же, как душа, никогда окончательно не умирает в человеке, заставили Нонну иными глазами взглянуть на свою прежнюю жизнь, но она молча зарыдала. И весь вечер не могла успокоиться. Как отметила потом ее мать, не плакала так ее Нонна с самого детства.
   Вот пока и все. Конца в этой семейной драме, очень типичной для нашего времени, нет. Но очень хочется верить, что никогда больше не придется мне выслушивать горькие исповеди ее участников...