Экология совести

Мотоцикл для зверя

   Слепая материнская любовь, доведенная до абсурда, способна превратить сыновей в нравственных уродов. И довести до скамьи подсудимых.

   Знойная тишина небольшого белгородского поселка однажды в будний день была нарушена жуткими звуками.
   Вскоре соседи поняли, что смешанный вопль трех женских голосов, перемежавшийся вкраплениями рева мотоциклетного мотора, доносится со двора семейства Егоровых, одного из самых трудолюбивых и положительных в поселке.
   Главой семьи Егоровых была мать Анастасия Николаевна. Именно эта сорокапятилетняя упорная женщина тащила на себе все семейство. Агроном по образованию, Егорова не довольствовалась одной совхозной зарплатой, а первой в поселке приобщилась к коммерции, напрямую связанной с ее любимой профессией.
   Егорова ездила в Белгород за различными импортными и отечественными семенами, преимущественно цветочными, поскольку овощами в их поселке удивить было трудно. Большинство людей выживали в их плодородной благодатной местности благодаря огородам.
   Отказывая во всем себе, старушке-матери и младшей дочке, Анастасия Николаевна безудержно баловала своего старшего сына Гошу.
    Сын был единственным человеком на свете, которого она по-настоящему любила. Это было несправедливо и гадко по отношению к матери и дочке, но сделать с собой Егорова ничего не могла.
   Когда Гошеньке исполнилось восемнадцать, все в поселке уже были уверены, что материнская любовь в тех дозах и упаковках, каких предлагала ему Егорова, вздорному, жестокому и вспыльчивому юноше, совершенно противопоказана.
   Женился Гоша в девятнадцать и тут же переехал в жене. Тут открылась еще одна черта безудержной материнской природы. Егорова просто не могла жить без сына, не могла его не видеть. И готова была заполучить обратно любой ценой.
   Гоша вел себя как барышня из нумеров, умел извлечь из бескорыстного маминого чувства максимальную прибыль. Разругавшись с очередной женой или сожительницей, приползал к матери отсыпаться и отъедаться. А, уползая, всегда обирал семью до последней нитки.
   Ходила Егорова полуголодная, почти в лохмотьях. Забегая вперед, скажу, что и во время нашей встречи эта преуспевающая коммерсантка напоминала истощенную донельзя бомжиху. Но за пять лет она умудрилась "справить" ненаглядному сыночку три телевизора, стенку, набор мягкой импортной мебели, не говоря уже об одежде, всегда отличного качества и очень модной.
   Последним крупным подарком Гоше был мотоцикл. Конечно, не "Харлей", но вполне пристойная "Ява", которую сам сын презрительно называл "птеродактилем", которая экономила здорово и давала возможность Гоше постоянно наезжать за харчами домой к маме.
   В тот жаркий, тихий, августовский день Гоша примчался на своем мотоцикле злой, крепко поддавший и какой-то осатаневший. Влез в очередное безнадежное "предпринимательство", взял в долг крупную сумму, не отдал, был поставлен на "счетчик". Все это было до отвращения знакомо Егоровой.
   Прямо в саду в беседке, где летом спали все три женщины, произошла жуткая ссора. Но денег мать ему не дала, просто потому что не было в тот момент дома действительно ни копейки. Даже хлеб у соседки занимали.
   Не получив желаемого, Гоша вне себя от гнева, потеряв лицо и последнюю жалкую способность что-то соображать, сел на мотоцикл и начал наезжать попеременно то на мать, то на сестру, а затем на проснувшуюся и выползшую из беседки бабушку.
   Сначала женщины воспринимали эти наезды как какую-то дикую шутку, безумную игру, но оказалось, что Гоша совершенно серьезно пытается их раздавить и преследует петляющих по двору родственниц упорно и целеустремленно. Я никогда бы не поверила, что такое может произойти в действительности, поскольку бабушке было под восемьдесят, а внук считался совершенно нормальным, вменяемым и в общем-то законопослушным человеком. Но историю эту поведала мне сама Анастасия Николаевна, едва оправившаяся от ушибов и шока.
   Сбежавшиеся на крики и рычания мотора мотоцикла соседи какое-то время отказывались верить своим глазам. Потом очнулись, возмутились, схватили мамочкиного любимца, намяли ему бока. И, что было уже совершенно бессмысленно, покорежили бедный мотоцикл, за который Егорова все еще отдает долги.
   Потом действие разворачивалось по традиционному и печальному сценарию, который я лично очень не люблю. Хотя и не уверена, что смогла бы на месте несчастной Анастасии Николаевны поступить тогда иначе.
   Покалеченная женщина, стоя на коленях, умоляла односельчан простить ее бедного "мальчика", не вызывать милицию и не давать делу огласки. На что односельчане естественно согласились. Единственное их условие, жестко поставленное Георгию, - мгновенно выметаться из поселка и не показываться более миру на глаза, что и было им выполнено молниеносно.
   Теперь же сидевшая передо мной седая, плохо одетая женщина, выглядевшая лет на десять старше своего возраста, хотела узнать, как ей жить дальше. Она ни словом не обмолвилась о том, что старая мать едва оправилась от происшедшего, что у дочери - нервный срыв, она не разговаривает с матерью и собирается снимать угол у чужих людей в соседней деревне, лишь бы избавиться от очередной встречи с беспредельщиком-братом. А в том, что Гоша вскоре как ни в чем не бывало появится в их доме и будет продолжать бессовестно обирать мать, девушка не сомневается.
   Не сомневаются в этом ни односельчане, ни сама несчастная Анастасия Николаевна.
   Она - раба бездумной любви, которая сделала нравственным уродом ее сына, разрушила ее семью, исковеркала ее душу, превратила молодую, энергичную женщину в безвольную изможденную старуху. Ее аномальная зависимость от сына и его капризов уже ничего не имеет общего с настоящей материнской любовью. И разрушает не только Гошину личность, но и личность самой Егоровой. Но быстрыми советами ничего изменить здесь уже невозможно. Хотя бы потому, что Анастасия Николаевна сама не хочет прозреть и выздороветь, отказаться от корежащего ее душу чувства. В конце нашей встречи, убедившись в том, что я не собираюсь вставать в позу прокурора и гневно обличать несовершенства ее системы воспитания, Анастасия Николаевна расслабилась настолько, что рассказала мне "страшную тайну".
   Оказывается, даже теперь бедного Гошу ей жаль больше всех на свете. Ну, погорячился, сорвался, чуть-чуть не раздавил насмерть маму с бабушкой. Так все равно же не по злобе! А сейчас ему каково, бедняжке! Без денег, в долгах, с очередной ненасытной стервой женой, да еще и без палочки-выручалочки в мамином лице. Но она-то своего сыночка никогда не предаст. И будет потихоньку от всех, а главное, от своих бессердечных домашних переводить Гоше те же суммы на Главпочтамт!
   Вот и все! Тут уж, как говорят в народе, можно хоть кол на голове тесать.
   Я не скрывала от Егоровой, что не разделяю ее позиции, считая, что взрослому негодяю, едва не убившему троих самых близких на свете людей, вообще не следует давать ни копейки, и прекратить с ним всяческое общение до того момента, пока он наконец не поймет, что сделал и как живет на свете.
   Но выслушала мой взволнованный монолог Егорова равнодушно и отстраненно, уже целиком погрузившись в свои мысли и планы. Это был очень запущенный случай болезни, когда без помощи самого пациента вылечить его не смогли бы и десять академиков-корифеев.