Экология совести

Тили-тили, тесто

   Юрий Соколов, находясь в армии, решил проверить искренность чувств своей невесты. И вот что из этого получилось...

   Служить Юрка Соколов попал в город прифронтовой, имеющий прямой выход на Чечню, - в Ростов-на-Дону, столицу донского казачества, у которого с Чечней свои счеты: слишком много оттуда приходило в этот город ребят, завернутых в фольгу, в целлофановую пленку, а то и просто в драную, бурую от крови брезентовую накидку, спасавшую иного офицера, а то и целый взвод от секущего горного дождя. Слишком много было пролито здесь слез матерей, слишком надрывно кричали тут те, кого пригласили на опознание трупов, окаменевших в холодильниках здешнего военного госпиталя до гранитной твердости, слишком много чернил потратили ростовские писари, заполняя сухие казенные бланки, с времен Великой Отечественной скорбно именуемые похоронками.
   "Так что с войной Ростов-папа, - как сообщил в первом же своем письме Жене Юрка Соколов, - знаком очень даже хорошо. А я пока нахожусь в учебке, - писал он, - учусь работать саперной лопаткой. Лопаткой этой, можно не только канавы рыть, ею можно делать все: и капусту рубить, и щи хлебать, и блины на сковородке переворачивать, и яичницу прямо на ней, если помыть получше, изжарить". Под словом "капуста" Юрка подразумевал голову. Обычную человеческую голову, которую саперная лопатка, если она заточена как надо, срубает без единого писка - словно острой саблей.
   В общем, в первых же своих письмах Юрка дал понять, что жизнь его, как жизнь всякого настоящего солдата, полна борьбы, неожиданностей, опасностей. Женя читала эти письма и глотала слезы - ей было страшно за Юрку. Вдруг его пошлют в Чечню?
   Во взводе у него и дружок завелся, близкий кореш, земеля, также московского закваса, - Витька Хасенков, шустрый, словно ртуть, черноглазый, большеротый, с длинным утиным носом. В общем, полная противоположность Юрке. Юрка - грузный, медлительный, добродушный, с крупными сильными руками и двумя белесыми завитками на макушке...
   Витька внимательно следил за перепиской Юрки Соколова с Женей, иногда подначивал его, иногда завидовал, помогал сочинять письма и был горазд на всякие выдумки; некоторые истории, которые Юрка красочно описывал в своих посланиях, были просто-напросто выдуманы Витькой. Широкоплечий десантник Соколов и сам не заметил, как попал под его влияние.
   "Береги себя, - писал Юрка Жене, - если увидишь около метро "Пролетарская" чичю, то бежать не беги, но кого-нибудь себе на помощь зови обязательно. Чичю легко отличить от всех остальных кавказцев. Да и сами кавказцы чичей не очень-то жалуют..." - "Это ты береги себя, - умоляла Женя. - Говорят, у вас "стингеры" появились..."
   О "стингерах" Юрка впервые услышал от Жени и, честно говоря, не знал, что это за брюква и с чем ее едят. Название такое звонкое - "стингер" - он слышал, даже читал пару заметок в окружной газете, но не мог вспомнить, что это такое, - новая ракета или старый американский танк.
   "И вообще, пусть будут прокляты те люди, которые изобрели войну, - писала Женя, - пусть они тысячу раз перевернутся в гробу и никогда не найдут себе покоя".
   Юрка был согласен с Женей, только вот какая штука - война была изобретена еще до появления человека на земле - Бог знает в какие времена, когда саблезубый тигр начал драться с динозавром или клыкастым ящером. Первая затяжная драка одной группы животных с другой и стала прообразом войны. Случилось это за много миллионов лет до появления человека на земле.
   По этому поводу Юрка сочинил философское письмо и, прежде чем отправить Жене, гордый своим творением, показал его корешку Витьке. Тот поцокал восхищенно языком: "Ну, блин, ты и даешь! Браво! Череп у тебя, корефан, варит здорово!", покачал головой, одобряя эрудицию друга, затем задумчиво поскреб пальцем в затылке:
   - Ну-к, прочитай еще раз!
   Польщенный Юрка прочитал. Хасенков снова поскреб пальцем в затылке:
   - Знай наших! - вздохнул. Он завидовал Юрке. Причина этой зависти была проста: у Юрки имелась любимая девчонка, у Хасенкова нет. - А ты уверен, брат, что она верна тебе? - спросил он тоном отягощенного любовными победами ловеласа. - А?
   Юрка снисходительно улыбнулся:
   - Уверен на все сто пятьдесят процентов.
   - Ты что, ее в сбербанке застраховал?
   Юрка Соколов поморщился: слишком грубо! Но перечить приятелю не стал - это могло натянуть их отношения, а натянутые отношения ему совершенно не были нужны.
   Хасенков оценил молчание приятеля по-своему, улыбнулся неожиданно хищно, зло.
   - Жизнь, брат, такова, что в ней глаз да глаз нужен. Особенно за бабами. Баба, как мотоцикл, всегда должна находиться в одних руках. И техосмотры ей делать нужно также часто, как и мотоциклу. Иначе можно очутиться в один совсем не прекрасный момент лежащим на асфальте. А баба окажется с икрой. Ты любишь баб с икрой?
   - Нет, - смято ответил Юрка, не понимая, куда клонит его приятель.
   - И я не люблю. А вообще, я бы на твоем месте проверил благоверную, убедился в прочности чувств.
   - Ну, ты даешь стране угля.
   Юрка сморщился: показалось, что корефан Хасенков говорит о его Женьке слишком погано и обидно, хотел было ответить, но не ответил - смолчал и на этот раз.
   - Нашим дамам, особливо московского розлива, обязательно надо периодически устраивать техосмотры, - сказал Хасенков, - устраивать им "икзаменты". Советую это сделать и тебе. Понял?
   Совет друга запал Юрке в голову: а что если корефан прав? Юрка здесь в армии горбатится, Родину защищает, мирные города охраняет от буйных чичей, а Женька его тем временем крутит хвостом в Москве. Такое может быть? Еще как может.
   Юрка почувствовал, как его что-то обожгло изнутри - будто взорвалась там горючая петарда, обварила все, щеки покраснели, словно после охлеста крапивой, он закусил нижнюю губу и даже не почувствовал, как с нее на подбородок скатилась капелька крови.
   Вечером, в казарме, он взял лист бумаги, положил перед собою, долго сидел, молча склонясь над ним и ковыряя ручкой в ухе, написал несколько слов, с досадою поморщился и скомкал лист. Взял новый.
   Письмо оказалось в почтовом ящике Жениной квартиры через неделю. Женя вспыхнула радостно, прижала конверт к носу, словно бы хотела ощутить, чем пахнет та жизнь, которую она не знает, - нынешняя жизнь рядового Юры Соколова. Боевая, солдатская, полная неожиданностей, порохового дыма, опасностей, тревог, тренировок, бега при тяжелой амуниции. Очень хотелось, чтобы армия как можно скорее осталась у Юрки позади, и сам Юрка, дорогой лопоухий человек с большой вихрастой головой, оказался наконец дома.
   Она снова затянулась духом, исходящим от конверта, ощутила запах дыма и еще чего-то горького, далекого, резво помчалась по лестнице к себе на третий этаж.
   Дома Женя сбросила с себя куртку, метнулась в свою комнату - не терпелось прочитать письмо.
   Вскрыла конверт, вгляделась в знакомые строчки, и пол под ее ногами неожиданно поехал в сторону, стены тоже шевельнулись. Фотоснимки, висевшие на стенах в простеньких металлических рамках, шевельнулись.
   Письмо было коротким. "Женя, наш бронетранспортер попал в засаду, - писал Юрка. - В результате нас обстреляли, а бронетранспортер подбили из РПГ. - Что такое РПГ, Женя не знала, наверное, в этих трех буквах была сокрыта военная тайна, о которой вообще нельзя говорить, Женя уже почти не видела строчек, они перед ней расплывались, скакали, покрывались туманом, читать было трудно. - "В результате бронетранспортер сгорел вместе с механиком-водителем, трех ребят - моих корешей также уложило насмерть, - сообщал Юрка, - а мне крупным осколком отрубило обе ноги".
   Женя потеряла сознание.
   Очнулась она от того, что ей было холодно. Она лежала на стылом, недавно покрашенном лаком паркетном полу. Висок саднило - она ушиблась, когда потеряла сознание. Дома никого не было, поэтому Жене никто не пришел на помощь.
   Она застонала. Вспомнила о письме и заплакала.
   ...В списке раненых, проходящих лечение в Ростовском окружном госпитале, рядового Юрия Соколова не оказалось.
   - Как же так? - растерянно спросила Женя и подсунула дежурной администраторше - кареглазой усталой женщине с лейтенантскими погонами на плечах Юркино послание. - Не может быть, чтобы его здесь не было. Вот его письмо.
   Администраторша пробежала глазами по письму.
   - Вообще-то клиент - наш, - сказала она, - но почему его нет в списках, не знаю. Какой номер части?
   Женя назвала.
   - Эта часть находится недалеко отсюда, поезжайте туда, там все скажут. Может, они отправили своих раненых с ампутированными конечностями в Москву либо в Питер. Все может быть... Хотя...
   - Что "хотя"? - Женя с трудом сдерживала слезы. Честно говоря, она боялась показать свою слабость и расплакаться на глазах у этой женщины.
   - Я не помню, чтобы эта часть участвовала в боях.
   - Это десантники?
   - Да. Но такие... - женщина сделала рукой неопределенное движение. - Нечто вроде комендантской роты. Заняты охраной складов. Еще помогают пограничникам, когда у тех уходит нарушитель...
   Женя неверяще помотала головой: ничего-то эта женщина не знает, совершенно ничегошеньки, и, всхлипывая, едва ли не бегом вынеслась из госпиталя.
   На улице дала волю слезам. Выплакавшись, поехала в Юркину "в/ч" - воинскую часть.
   В проходной "в/ч" спросила, где ей отыскать рядового Юрия Александровича Соколова. Вид у Жени был такой, что не обратить на нее внимание было нельзя.
   - Здесь он, в Ростове. А что это на вас, девушка, лица нет? Вы не тревожьтесь, пожалуйста...
   Разговаривал с Женей военный со свежим глянцевым шрамом на щеке. Женя невольно вгляделась в этот шрам, и ее пробила дрожь. Сделалось страшно: а вдруг Юрки уже нет в живых?
   - Он жив? - спросила она тихим, неожиданно враз ослабшим голосом.
   - Жив, жив, - поспешно ответил военный, - здоров и весел. Только его сейчас в расположении части нет. Соколов у нас - признанный нападающий в футбольной команде. Сейчас у команды - тренировка.
   - Это далеко? - не веря тому, что слышит, спросила Женя.
   - В трех кварталах отсюда. Вон там, - военный ткнул рукой, показывая на улицу, тянущуюся вдоль забора, украшенного красными деревянными звездами. - Идите прямо, прямо по этой улице и не ошибетесь. Угодите точно на стадион.
   На стадион ее пропустили беспрепятственно - это был стадион обычный, гражданский. Женя, входя на стадион, улыбнулась слабо, стерла ладошкой слезы с одного глаза, потом с другого, подумала о том, что, наверное, смазала краску. Машинально глянула в зеркальце. Краски на глазах не было. В поезде, - а вся дорога прошла в странном онемении, в забытьи, - она не красилась.
   Юрку она долго не могла увидеть - все пыталась разглядеть его среди рослых, с железными торсами и крепкими лошадиными ногами парней, пыталась отыскать взглядом коляску с блестящими спицами, и не находила. Ужас сдавил ей грудь.
   У Жени вообще все смешалось в голове. Во-первых, она совершенно не думала о том, что человек с ампутированными ногами не может так быстро встать с постели и уж тем более - выйти на футбольное поле, во-вторых, если бы и играл колясочник в футбол, то играл бы с такими же колясочниками, укороченными людьми, как и он сам. И вообще было много вещей, примет, свидетельств, на которые Женя, находись она в нормальном состоянии, обязательно бы обратила внимание, - но ей было не до этого. Она сникла. Неужели Юрка все-таки умер, и военный со шрамом, показавший ей дорогу на стадион, ошибся, говоря, что рядовой Соколов жив?
   Через несколько минут над ней навис кто-то большой, такой же, как и Юрка, лохматый, в спортивной форме, спросил участливо:
   - Вы, девушка, кого-то ищете?
   - Да. Рядового Соколова.
   - Юрку? Да вон он по полю бегает. В майке под номером десять. Видите?
   Женя вгляделась и увидела Юрку, своего Юрку, родного человека, крутоплечего. С обеими ногами. Или как там будет правильно? С двумя ногами? Женя поставила сумку на длинную бетонную ступень, прислонила ее к боковине скамейки и опять заплакала.
   Парень, нависший над ней, прогрохотал бутсами по бетонным ступеням лестницы вниз и прокричал на весь стадион:
   - Соколов! Юрка! К тебе девушка приехала.
   Женя заплакала сильнее. От унижения, от обиды, от усталости, от того, что внутри у нее все было выварено - ничего там не осталось, все омертвело, было сварено в горе, будто в кипятке, от боли... Ей было больно, как никогда. Внутри у нее что-то заскрипело ржаво, заклекотало, она вновь задергалась, будто нервная... Через несколько мгновений, беря себя в руки, вытерла кулаком глаза.
   Юрка возник перед ней через пару минут.
   - Ты это, Жень... ты это, - забормотал он смято - не знал, что нужно говорить в таких случаях, загромыхал бутсами, оскабливая их о край бетонной ступени. - Ты чего плачешь?
   Женя не ответила ему. Она стояла, сгорбившись, продолжала стирать слезы с глаз, видела в свободные мокрые просветы Юркины ноги - здоровые, целые, в коротком золотистом волосе, затем просвет вновь закрывался влажным туманом, и Женя опять переставала видеть.
   - Я же пошутил, - сказал Юрка. - Письмо то было так... розыгрыш.
   - Ах, это был розыгрыш, - Жене показалось, что боль скрутила ее судорогой до самой земли, от макушки до пяток, слова у нее опять застряли в горле, не пропихнуть, она захлебнулась собственным дыханием, теплом, подступившим изнутри, и горько помотала головой.
   - Ага. Розыгрыш, - подхватил Юрка. - Чтобы проверить наши чувства. У нас, у десантников, так положено проверять своих девушек.
   "Положено, - Женя затяжно, в полную грудь, вздохнула. - Вот и кончилась прекрасная сказка..."
   - Розыгрыш, - продолжая глупо улыбаться, повторил Юрка. - Ага. Вся десантура этим занимается. Все полосатые. - Женя не сразу поняла, что "полосатые" - это десантники. - Ага, - губы у Юрки, большие, добрые, расползлись в безвольной глупой улыбке.
   "Все полосатые", - она еще раз горько вздохнула и выпрямилась, обвела тоскливым замутненным взором футбольное поле, вновь отерла кулаками глаза. Посмотрела на свои руки, какие-то чужие, нехорошо подрагивающие, втянула в себя воздух, гася горящую внутри боль, и хлестко, с оттяжкой, ударила Юрку по щеке.
   Потом ударила еще раз. По другой щеке. Для равновесия. Подхватила за лямку свою сумку, стоявшую около скамейки, и медленно пошла со стадиона прочь.
   Юрка, громыхая бутсами, поплелся было за ней следом, пытался остановить, заглядывал ей в глаза, хватал за плечо, но Женя, ничего не видя, ничего не слыша, шла вперед. Впрочем, куда шла, она не знала. Наверное, на вокзал. А может, куда-то еще. От обиды было худо, невидимая петля сдавила горло, во рту было солоно. Жить не хотелось.

   Сколько потом Юрка Соколов ни писал ей письма, Женя ни на одно так и не ответила. Вскоре она переехала в другой район Москвы и начала свою жизнь сызнова. И вряд ли когда теперь Юрке Соколову удастся найти ее. Вот тебе и "тили-тили, тесто, жених и невеста..."