Старый флакон в роли свахи

   Я долго не мог выбрать жену. Сначала потому, что часто ходил в моря. А потом уже просто не мог решиться. Кого предпочесть? Ту? Эту? А может, вчерашнюю знакомую? Или все-таки предложить руку и сердце бывшей однокурснице?
   Отец сердился:
   - В дудку растешь, пустоцвет! В твоем возрасте уже кони дохнут, а ты еще в холостяках ходишь.
   Заглянул в энциклопедию: срок жизни лошадей от 25 до 30 лет. Я же приближался уже к верхней границе конского века. В самом деле - пора...
   В нашем старом абрамцевском доме одну из комнат на втором этаже мы отвели под своего рода семейный музей. Раньше в ней жила бабушка. После ее смерти ни у кого не поднялась рука выбросить старые и даже старинные, а порой и просто ветхие вещи, которые составляли ее последний мирок. В красном углу висели под иконами на медных цепочках красные и зеленые лампадки. На прикроватном столике стоял дедушкин радиоприемник в допотопном деревянном корпусе, больше похожий на тумбочку, чем на радиоаппарат. Он еще работал, помигивая циклопическим зеленым глазом, вылавливая из эфира, если верить пожухлой шкале, станции давно несуществующих городов - Данцига и Бреслау, Молотова и Сталинабада...
   На кружевной салфетке, расстеленной поверх приемника, коленопреклоненный пограничник в островерхом шлеме и с собакой, изваянный из мрамора, взирал в мраморный же бинокль на портреты бабушкиных родителей. По ним мы и окрестили комнату "праотеческой".
   Иногда я приходил сюда поработать в тишине со своими бумагами. Под столом с тяжелым вздохом укладывался пес Бутон. Он не любил эту комнату и, прежде чем войти в нее, поводил носом поверху, втягивая воздух быстрыми мелкими понюшками, будто чуял нечто невидимое и тревожное. Мне же под сенью предков работалось хорошо и покойно. Ангелы-хранители, святые угодники с икон и хмурые бородатые прадеды с фотографий смотрели на трудящегося раба Божия участливо и покровительственно.
   Самым главным предметом в "праотеческой" был бабушкин комод, поверх которого громоздилось допотопное трехстворчатое зеркало-трильяж. Его темные толстые стекла отражали старинный туалетный прибор с изящными флакончиками, баночками, хрустальной пудреницей и еще какими-то женскими вещицами, назначение которых знала только покойная бабушка.
   Однажды мне пришла в голову мысль проверить сохранился ли за столько времени запах духов во флакончиках. Я взял первый попавшийся с потускневшей золоченой этикеткой "Декадансъ". Стеклянная притертая пробка с большим трудом выдернулась из узкого горлышка. Ноздри втянули слабый-преслабый аромат, чудом не выветрившийся из недр флакончика. Я не успел даже понять, что составляло основу этого смутного, почти неуловимого запаха, как пес выскочил из-под стола и залаял, задрав морду почти к самому потолку. И тут я обнаружил, что в комнате находится некая дама, одетая по моде начала века. Мне показалось, что она вышла из зеркальной глубины трюмо, как выходят люди из распахнутого настежь коридора.
   - Зачем вы открыли мои духи? - строго спросила таинственная незнакомка.
   Я хотел было ответить вопросом на вопрос: "А что вы делаете в моем доме?", но вместо этого смущенно пробормотал:
   - Это духи моей бабушки...
   - Это мои духи! - стояла на своем дама. На ней было длинное черное платье, облегающее талию, бедра, но расходящееся от колен. - Их подарил мне вместе с туалетным прибором мой жених перед Великой войной.
   Я закрыл флакончик пробкой и... дама исчезла, растворилась в вечерних сумерках, в тусклом блеске зазеркальной амальгамы. Тогда я снова извлек пробку и вдохнул призрачный аромат, и... женщина в черном вышла из створок трильяжа. Все это походило на волшебную лампу Аладина. Разве что флакон не надо было тереть, а просто повернуть в нем притертую пробку. Может быть, эта странная гостья тоже умела исполнять все желания владельца флакона?
   - Как вас зовут? - спросил я ее.
   - Мое имя вам ничего не скажет. Но вы угадали: я и в самом деле могу исполнять загаданные на падающую звезду желания... Только не меркантильного свойства.
    Безоблачный летний вечер обещал хороший звездопад, и я пошире распахнул окно мансарды. О, я знал в чем попросить содействия у этой флаконной феи! И когда небо прочертил первый метеор из созвездия Львов, я успел произнести про себя: "Пусть она завтра будет здесь!"
   "Она" - это та, которая была у нас на курсе первой красавицей. Наша факультетская прима уже успела побывать замужем и снова стать свободной от уз Гименея.
   Утром я позвонил ей, и она - о чудо! - согласилась приехать в Абрамцево, побродить по парку знаменитой усадьбы. Обедали мы у нас дома. А вечером я привел ее в "праотеческую" комнату. Конечно же, бабушкин туалетный "столик" сразу же привлек ее внимание. Я открыл заветный флакон и дал вдохнуть ей почти истаявший аромат далеких времен. Увы, она ничего не почувствовала! Возможно, у нее был заложен нос, возможно, последние молекулы амбры уже улетучились... Не заметила она и того, что за спиной у нее возникла фигура дамы в черном. Они стояли одна на фоне другой, являя собой престранное зрелище: мини-юбка моей подруги кончалась там, где у дам начала XX века начинались подвязки. Рознились они не только в силуэтах своих нарядов, но и в пластике телодвижений, манере говорить - абсолютно во всем, кроме извечного женского любопытства и тяги к красивым безделушкам...
   В тот вечер ровным счетом ничего не случилось из того, на что я в глубине души надеялся. Я проводил московскую гостью до станции и вернулся в "праотеческую". Флакон не был закрыт и мне не хотелось, чтобы остатки духов выветрились раз и навсегда. Его первая владелица стояла перед зеркалами и поправляла волосы, высоко подняв руки в ажурных - выше локтей - перчатках.
   - Она очень мила, - оценила мою избранницу черная фея, - но... вульгарна!
   Я не стал вступать в дискуссию, молча закрыл флакон и привередливая дама исчезла. Тем не менее ее слова возымели действие, и я пустился на поиски новой невесты.
   Я заводил знакомства напропалую с одной, другой, третьей... И дама в черном истово помогала мне во всех моих интрижках, пока однажды наконец не взмолилась:
   - Да что я сводница, что ли?! Сделайте же, право, свой выбор!
   Ну что я мог ей сказать? Мне по-прежнему некому было предложить руку и сердце всерьез, навсегда...
   Разумеется, я не раз размышлял о природе столь странного явления, каким была моя бесплотная знакомая из 1913 года. В одной заумной книге я нашел вполне устроившее меня объяснение. Дело в том, что в тонких - астральных мирах сохраняются все отпечатки вещей и образы всех существовавших людей. Они могут проступать, проявляться в звуках, в свете и даже запахах. Именно оттуда они проникают в наши сны, а при особых обстоятельствах и в нашу явь.

   Тем временем дачный отпуск мой закончился, и я вернулся на Север, на свой корабль, не забыв прихватить с бабушкиного комода граненый флакончик. Как-то в походе, оставшись ночью один в салоне кают-компании, я открыл его, и дама в черных нарядах, приветливо кивнув мне, села за клавиши открытого фортепиано. Она заиграла неведомую мне вещь, должно быть, хорошо выученную с учителем, и даже предложила мне составить ей партию в четыре руки, но я сидел в благостном оцепенении и слушал ее чудесную музыку под гул турбин и удары волн свежеющего моря. Краем глаза я заметил матроса-вестового, застывшего в изумлении: женщина на военном корабле! Я немедленно закрыл флакон и матрос растерянно протер глаза - видение исчезло. Музыка - тоже... И вовремя: начинался шторм и вестовой закрепил инструмент по-штормовому.
   Случилось так, что корпус нашего корабля дал на крутой волне трещину. Отчаянно затрезвонили звонки аварийной тревоги... Положение было почти безысходным и я впервые в жизни испытал страх гибели в морской пучине. Стало обидно, что после меня никого не останется, что вовремя не женился, что никто уже не продолжит наш род...
   "Господи! - взмолился я. - Если оставишь меня в живых, я возьму в жены первую понравившуюся мне девушку. Дай только ступить на землю, и я в течение десяти дней покончу с неправедной холостяцкой жизнью!"
   Вероятно, молитва моя была услышана... Корабль остался на плаву и с горем пополам вернулся в родную гавань. Я вспомнил о своем обете, когда вернулся в Москву. Но ни одна из встречных-поперечных девушек мне не нравилась. Ни одна... А если глаз на ком-то и останавливался, то внутренний голос начинал отчаянно верещать - да она такая-рассякая, и то у нее не так, и это не в дугу... Но как же снова уходить в море, не сдержав смертной клятвы?
   Оставался последний день из взятого на себя срока. Я пробирался сквозь толпу футбольных болельщиков на Преображенской площади. Дорогу к метро перекрыла милиция. Всюду толкались, ругались, кричали... В одном месте меня так прижали, что в бедро больно вдавилось что-то твердое и острое. Сунул руку в карман и извлек из него флакон. Кто-то двинул меня под локоть и... по асфальту разлетелись стеклянные брызги. В ту же секунду рядом со мной возникла дама в черном платье и такой нелепой здесь шляпке с вуалью. Вряд ли кто-нибудь еще успел ее заметить, потому что, спасаясь от давки, она превратилась в тень девушки, которой уже удалось выбраться за цепь взявшихся за руки солдат. Вскоре и мне посчастливилось вынырнуть из плотного потока и я двинулся вслед за девушкой, стараясь не наступить на ее двойную тень. Я спросил ее имя и услышал в ответ, точно пароль:
   - Марина.
   "Морская, - невольно перевел я про себя. - Это судьба..."
   Через две недели мы сыграли свадьбу. Во Дворце бракосочетаний нас расписали вне всяких сроков, потому что мой корабль снова уходил в море...

Автор: Николай Черкашин