Хотите верьте, хотите нет

Заколдованные театры

   Актеры, как известно, народ очень суеверный. Они плюют через левое плечо, здороваются со сценой, плюхаются пятой точкой на упавшие на пол листки с пьесой или новым сценарием. И искренне верят в то, что легенда о проклятии нескольких театров города Москвы - самая настоящая правда. Иначе чем объяснить неудачи на этих сценах?

   Пожалуй, одна из самых известных легенд - легенда о проклятии Алисой Коонен Камерного театра. Даже не столько самого Камерного театра как такового, а стены и сцены театра, который впоследствии переименовали в Театр имени Пушкина. С нее и начнем.
   10 декабря 1990 года на сцене Пушкинского театра Роман Виктюк показывал премьеру своего нашумевшего впоследствии спектакля "М. Баттерфляй". В этот день в театре собрался весь бомонд, театральный и не только. Закончился спектакль, актеры выходят на поклоны. И вдруг откуда-то то ли из глубины зала, то ли сверху с колосников в воздухе появляется огромная бабочка, летящая на сцену. Это не было очередной актерской шуткой, и бабочка была отнюдь не бумажная, бутафорская на ниточке, а самая что ни есть настоящая. Это в декабре-то месяце. Все онемели, а Виктюк спустя какое-то время всех уверял, что бабочка - не что иное, как душа Алисы Коонен. И она прилетела на премьеру, чтобы благословить его. К словам Виктюка можно относиться по-разному, но бабочка-то была. И этому есть свидетели, которые видели все это своими глазами, и автор этих строк не исключение.
   Итак. В театральном мире существует легенда, что великая трагическая актриса Алиса Коонен прокляла те стены и ту сцену, которые на протяжении многих лет были смыслом ее жизни и жизни ее мужа - основателя Камерного театра Александра Таирова. Здание на Тверском бульваре под номером 23.

   Она сама выбрала этот дом - старое темное здание приглянулось ей весенним днем 1914 года своей таинственностью, она жила недалеко от него и прекрасно знала, что по вечерам там не было света.
   "В этом что-то есть", - произнес Таиров и пошел договариваться с владельцами этого особнячка. Коонен почему-то была уверена в том, что хозяин этого дома не выставит Таирова за дверь со словами: "Вы в своем уме, молодой человек?" Потому что она уже сделала свой выбор. За грязными окнами она видела свое будущее - себя, выходящую на сцену на котурнах в роли Федры, видела себя Антигоной, Эммой Бовари, Андриеной Лекуврер. Она знала, что со временем этот театрик станет слишком маленьким для ее трагизма, и она повелит его расширить. Но все это будет потом. Она была уверена в том, что это здание принесет ей небывалый успех. Единственное, что она не могла знать, - это то, что она сама - великая Алиса Коонен станет заложницей этих стен. Что будет пользоваться небольшим коридором, который соединит театр и их с Таировым квартиру, что после смерти Таирова она по-прежнему останется в этой квартире, которую захочет превратить в музей. Что после ее смерти ни о каком музее разговоров не будет, что из кабинета Таирова сделают общественную уборную, а из их собственной гостиной - гримерные для артистов, что все фотографии и письма сожгут во дворе театра, а ее вещи и мебель, то, что не успеют сохранить артисты, просто выбросят на помойку. И самое главное - она не знала основного, того, что они с Таировым будут жить и работать на┘ кладбище. Она увидит это в 50-х годах. Когда начнут реконструировать сцену, выроют под этим местом котлован и начнут поднимать оттуда какие-то деревяшки с костями. Деревяшки окажутся гробами. А кости┘ Это были останки казненных в 1698 году стрельцов.
   29 мая 1949 года Алиса Коонен в роли Андриены Лекуврер в последний раз произнесла со сцены слова, которые окажутся пророческими: "И ничего от меня не останется, ничего, кроме воспоминаний!"
   Актриса покидала театр под гром аплодисментов благодарных зрителей и скрежет металла - на сцену опускался тяжелый железный занавес. Именно в этот момент, по преданию, Алиса Коонен и прокляла театр. Прокляла с тем, чтобы никто не смог играть на этой сцене и никто не смог ставить спектакли, а если кто-то и осмелится ставить здесь спектакли после Таирова, режиссера, которого лишили его детища, закрыв Камерный театр - будет иметь грандиозный провал.
   Она метнула взгляд в директорскую ложу, где сидел уже новый художественный руководитель, назначенный вместо Таирова, - Василий Ванин.
   "Ничего у вас не получится", - говорят, что кто-то из актеров, стоящий рядом с Коонен на сцене, слышал ее зловещий шепот. Она обиделась и за Таирова, и за себя, и за театр.
   Уж никто не знает, что это мистика, или же просто жизненное совпадение, но Василий Ванин сможет руководить новым театром, который назвали Драматический театр имени Пушкина, всего лишь год. Помешает его внезапная смерть. Через какое-то время после смерти Ванина уйдет из жизни директор театра Чаплыгин.
   Следующим будет сам Таиров, до последнего своего дня на грешной земле веривший в то, что ему вновь предложат возглавить театр. Тот самый, на Тверском бульваре. В доме номер двадцать три. После закрытия дела всей своей жизни Таиров в прямом смысле слова сошел с ума. Иногда его можно было увидеть, стоящим около афишной тумбы и смотрящим совершенно безумным взором на зрителей, приходящих теперь уже не в его театр.

   У актеров есть примета - они никогда перед спектаклем не пересекают сцену, они обходят ее стороной, а уж если это сделал совершенно посторонний для театра человек, значит, жди беды. Провалится спектакль, или голос у актера пропадет, или он текст забудет.
   Покойный ныне Марк Исаакович Прудкин - актер, всю жизнь проработавший во МХАТе, еще со Станиславским и Немировичем-Данченко, однажды сказал, что когда сцену пересекает призрак Станиславского, значит, спектакль удастся. Сам артист видел призрак своего учителя десятки раз. Уже в то время, когда главным режиссером был Олег Ефремов.
   "У меня было впечатление, что Константин Сергеевич перед спектаклем проверял сцену, на месте ли декорации, все ли в порядке, словно подбадривал, мол, все будет хорошо. И маячила на сцене его высокая фигура. А когда она исчезала, на сцене оставался запах самого Станиславского. Я боялся кому-то об этом рассказать, ведь могли же подумать, что старик тронулся умом. А я ведь правда видел. Поначалу страшно было - походит, посмотрит, прищурит глаз и исчезнет".
   С тем же Прудкиным однажды случилась история, которая чуть не стоила ему жизни. Ей-богу, случись это со мной, я бы сегодня уже не писала эти строки, но актеры - вообще народ особенный. Шла репетиция спектакля "Живой труп". Репетировал Анатолий Васильевич Эфрос. И вдруг в одной из сцен, откуда-то сверху до Прудкина донесся до боли знакомый окрик: "Не верю!" Этот голос не принадлежал Эфросу, у него были совершенно иные интонации и другие методы работы с актерами. Прудкин остановился и начал испуганно озираться по сторонам. "Что случилось?" - спокойно спросил Эфрос. "Кажется, я что-то не так делаю, - растерянно произнес Марк Исаакович. - Можно пройти еще раз?". И вновь резкий окрик: "Не верю."
   Эфрос объявляет перерыв. Прудкин всерьез думает, что он заболел, иначе откуда эти слуховые галлюцинации. Понимая, что что-то не то, Прудкин решает сыграть этот кусок иначе.
   После перерыва эту сцену прогоняют еще раз. Прудкин выходит на сцену, с минуты на минуту ждет окрика, его не происходит. Вместо этого аплодисменты из зала, и от режиссерского столика бежит к сцене Эфрос: "Браво, Марк Исаакович."
   Позже выяснится, что Прудкин действительно играл не так, как хотелось бы Эфросу, но режиссер не посмел давать указания старейшему актеру МХАТа, боясь обидеть его. Он был уверен, что Прудкин сам поймет и сыграет так, как нужно.
   Эфрос был единственным человеком, которому Прудкин признался о резком окрике "Не верю". "Значит, нам сам Константин Сергеевич помог", - без всякой иронии сказал режиссер.
   Многие старики МХАТа утверждали, что физически ощущали присутствие Станиславского - и на репетициях, и во время спектаклей. И все сходились на том, что Станиславскому не безразлична судьба его детища, и он иногда "приходит" проверять.
   Покойный Олег Ефремов иногда жаловался на то, что сами стены МХАТа вопиют против спектаклей на современные темы. Он словно чувствовал, что Станиславский твердит: "Не о том ставишь, не о том". Не нравились Станиславскому "Сталевары", не нравилось "Заседание парткома", не нравилось и знаменитое "Так победим!". Что поделаешь, Станиславский видел свой театр совсем другим. И в первую очередь с "Синей птицей", которая после раздела МХАТа на мужской и женский, осталась в "женском", у Дорониной.
   А может быть, и вправду не врут актеры, и основатели театров иногда приходят проверять, как идут дела в их театрах. И когда им что-то не нравится, спектакли даже с самыми популярными актерами проваливаются. Может быть, это мы сами просто не хотим верить в то, что есть нечто мистическое даже в самом названии "театр", а уж все, что связано со сценой и кулисами, - тайна за семью печатями, и посторонним туда вход категорически запрещен.
   "Театр - храм, - утверждал Станиславский, - и служить в нем надо неистово".
   Сегодняшние актеры служат не менее неистово, чем во времена Станиславского, просто жизнь пошла другая. И иногда они просто вынуждены, как утверждал Станиславский, размениваться по мелочам. Может быть, именно это и не устраивает основателей театров.