Линия жизни

Истребитель

   13 мая 1945 года летчик Николай Кузнецов был представлен маршалом Жуковым ко второй звезде Героя Советского Союза. Награду он получил лишь 54 года спустя.

   Кузнецовская пара истребителей свернула к приближающимся "мессерам". Зашли с Голдобиным на немцев со стороны солнца, завязали бой. Бой был жестоким - все небо покрылось дымом. Внизу тоже шел бой.
   В одной из атак по машине Кузнецова ударил "мессер", повредил очередью маслопровод, а летал Кузнецов на американском "китти-хауке" , выбрызнувшим маслом залило весь фонарь, несколько минут вообще ничего не было видно, оставалось лишь маленькое неиспятнанное пространство сзади, потом масло малость стекло в сторону, в стеклах фонаря образовалась прослоина, и Кузнецов стал невольно искать в воздухе ведомого: где он? Ведомого уже не было. Через минуту он увидел - горит ведомый, кувыркается с длинным хвостом дыма к земле.
   - Как же это тебя угораздило? - не выдержал Кузнецов. Выругался. Ему было больно от того, что он видел.
   Забегая вперед, скажу: Голдобин выбросился из горящего самолета с парашютом, попал к партизанам, остался жив и впоследствии успешно продолжал воевать.
   В общем, Кузнецов оказался один против пяти "мессеров". "Мессеры" нападали на него грамотно: вначале Кузнецова атаковывала пара, потом тройка, затем снова пара и снова тройка, и так далее, немцы сменяли друг друга, что, собственно, Кузнецову и надо было: он сковывал немецкие истребители, не допускал их до наших штурмовиков - он отвлек на себя сразу пять самолетов.
   В какой-то момент Кузнецов засек, что один немецкий самолет исчез - одна пара "мессеров" находится впереди, вторая пара сзади, а пятого самолета нет, он исчез, хотя не должен был исчезнуть. Его надо было во что бы то ни стало найти. Старший лейтенант Кузнецов не нашел пятого немца, не успел отыскать, тот словно бесследно растворился в бездонном синем небе, в огромном белесом солнце.
   В это время с земли прозвучала команда генерала Полынина:
   - Штурмовики свое отработали, штурмовики уходят домой, ястребкам тоже можно возвращаться. Ястребки, ястребки - домой! Ястребки, можно возвращаться!
   "Ну все, пора и мне на аэродром", - это была последняя мысль, которая мелькнула у Кузнецова перед резким ударом, буквально швырнувшим самолет в сторону. Это исчезнувший "мессер" внезапно вывалился из роскошного зимнего солнца, поражающего своими размерами, и атаковал Кузнецова. По плечу хлестнул металл. Будто кувалдой ударило. Левая рука у Кузнецова сразу перестала действовать, ее перебило, фонарь, забрызганный маслом, на этот раз забрызгало кровью... Двигатель перестал тянуть. Но ни боли, ни красной мути перед глазами не было. Кузнецов развернулся и на горящем самолете потащился к линии фронта, к своим. Мотор "китти-хаука" не работал. До линии фронта было километров пятнадцать, не меньше. Запас высоты позволял еще тянуть - приборы показывали три с половиной тысячи метров. Хотя пламя вряд ли удастся сбить простым планированием, для этого нужна хорошая скорость. Линия фронта была хорошо видна - она проходила по нитке железной дороги далеко впереди, нить растворялась в слабой морозной дымке, уходя по дуге влево и по такой же дуге вправо.
   Кузнецов тянул к этой железной дороге, как к единственной своей жизненной цели, которую очень важно было достичь. Для "мессеров" его самолет теперь представлял легкую наживу, они начали расстреливать "китти-хаук", как на полигоне, показательно, немцы словно бы тренировались на воздушных учениях: вначале на самолет заходила двойка, била по Кузнецову из всех стволов, отстрелявшись, отворачивала в сторону, и на ее место заступала тройка. И тоже хлестала из всех стволов.
   И все равно добить самолет немцы не смогли: Кузнецов горел, терял высоту, но уходил от немцев то в одну сторону, то в другую, скользил по воздуху, и упрямо тянул к своим.
   Когда до линии фронта оставалось всего ничего, тройка "мессеров" отвернула в сторону и ушла, а двойка решила атаковать русского сверху, ударить по кабине, чтобы наверняка добить его. Тогда Кузнецов задрал нос самолета вверх и ответил на атаку всеми шестью пулеметами, которыми был вооружен "китти-хаук", и он попал и угодил точно в немца, - потом, работая рулями, резко нырнул вниз. Сработал Кузнецов мастерски - своим винтом он отрубил, а точнее, отломил фашисту хвост. Немец камнем рухнул на землю, взбив высокий султан снега, и в ту же секунду взорвался. Солнечное пространство стало розовым от сильного пламени.
   А Кузнецов продолжал тянуть на подбитой машине к своим, чувствовал, что огонь вот-вот проберется в кабину, - из-за этого он не открывал фонарь, боялся, что стоит только чуть приоткрыть фонарь, как пламя проникнет в кабину, оно проберется даже сквозь очень малую щель, и тогда все - летчик превратится в факел.
   Кузнецов буквально переполз по воздуху, через нитку железной дороги, снизился за неровным, побитым снарядами леском, глянул на высотометр, засекая, сколько же остается до земли, и удивился: он уже находился на высоте ста метров ниже уровня аэродрома.
   Выпускать шасси было нельзя - "китти-хаук" мигом бы перевернулся лапами вверх, поэтому Кузнецов продолжал планировать. А земля - вот она, уже совсем рядом, до сугробов рукой подать. Кузнецов открыл фонарь и в следующий миг резкий удар выбросил его из кабины наружу.
   Он пролетел метров семьдесят по воздуху и зарылся в снег. От удара Кузнецов на несколько мгновений потерял сознание, хотя этот момент не зафиксировал, - очнулся он довольно быстро. Было темно. А ведь только что, буквально несколько минут назад он видел яркий свет, солнце, дымку, поднимающуюся от снега, розовый от пламени горящего немца снег, и вдруг - темнота, ночь. В голове мелькнуло обреченное: "Неужели выбило глаза? Или они сгорели?" Пошевелил ногами, обе ноги действовали, шевельнул правой рукой - действует правая рука, а левая, прижатая к телу, - нет, она будто тряпичная, чужая. То ли перебита, то ли еще что с ней произошло - не понять. Боли не было. На лицо свалился кусок снега, опалил холодом. Кузнецов начал здоровой рукой раскапывать над собою снег и вскоре выбрался на поверхность, на свет. Облегченно вздохнул - глаза видели.
   Кое-как дотелепал до самолета - там имелась рация, из кабины можно было связаться со своими, хотя связь с землею с земли - не то, что с землею с воздуха. Рация оказалась разбитой, надежд на то, что кто-нибудь попытается ему помочь, - никаких. Ноль. Самолет продолжал гореть, пламя не погасил даже высоко взбитый столб снега. Носом "китти-хаук" зарылся в высокий сугроб. Кузнецов достал из фюзеляжа укороченные финские лыжи - не лыжи, а лыжонки, на вид почти детские, очень легкие. Кузнецов всегда брал их с собою в полеты: а вдруг пригодятся. И вот - пригодились.
   Услышал, как в унтах что-то захлюпало. Подумал, что угодил в болото, зачерпнул черной зловонной жижки, оказалось - нет. В унтах хлюпала кровь, натекла туда из-под гимнастерки. Отвернул борт реглана, а там - страшно смотреть - месиво, половина груди - сплошная рана, открытая. Кровь уже загустела, превратилась в черный холодец. Кузнецов летал на задания, не отвинчивая орденов - ордена у него были старые, на винтах - Ленина, Красной Звезды, - и когда по нему рубанула очередь, то превратила ордена в крошево, вбила металл в тело. Кузнецов спокойно, будто и не он был ранен, прикинул размеры раны - примерно двадцать сантиметров на двенадцать. Он еще не знал, что у него были перебиты ребра. Но главное - боль пока не чувствовалась, было онемение, была тошнота, подкатывающая к горлу, было еще что-то, но только не боль. Надо заметить, что тридцатиградусный мороз тоже не ощущался. Кузнецов выгреб из раны кровяное месиво, оторвал кусок свитера, протер рану, железки, оставшиеся от орденов на поверхности раны, сунул в карман. Потом оторвал от нижней рубахи большой клок и заткнул им рану.
   Встал на лыжи и двинулся в сторону так называемой рокадной дороги, которая питала фронт, - он хорошо знал местность, карту, помнил, где что находится - все это он не раз видел с воздуха, заучил, - по дороге постоянно ходили машины, они возили снаряды, патроны, еду, раненых, Кузнецова с машин обязательно увидят и подберут.
   Прошел примерно семь километров, а идти по снегу, по целине, на коротких, постоянно проваливающихся лыжонках - это даже здоровому, не посеченному свинцом человеку тяжело, не говоря уже о раненном, потерявшем много крови. Когда Кузнецову сделалось совсем невмоготу, он начал сбрасывать с себя лишние, мешавшие ему идти, вещи. Сбросил планшет, потом шарф, потом еще что-то. Единственное, что не стал бросать - пистолет, громоздкий, увесистый ТТ, - все-таки оружие, а оружие всегда может пригодиться. О том, что за оружие надо отвечать, он не думал.
   День быстро угас, солнце закатилось за горизонт, вскоре сделалось темно. Выдохшись, Кузнецов сел на снег немного отдохнуть и потерял сознание.
   Очнулся он от того, что над его головой висела большая зимняя луна, рождественски яркая, колдовская, она слепила, словно солнце, заставляла слезиться глаза. Поковырявшись в кармане, Кузнецов достал часы, снятые с руки, вгляделся в них. Времени было уже много, половина одиннадцатого ночи.
   "Г-господи, неужели я потерял сознание еще раз? - подумал он обреченно. - Не дай погибнуть, не дай..." Через несколько минут где-то далеко-далеко, может быть, даже вообще за пределами земли, послышались голоса, они словно бы вытаяли из некоего недоброго сна, из одури, а не из яви, и Кузнецов вновь устало подумал: "Галлюцинация. Все, я замерзаю... Это конец!"
   Но это была не галлюцинация, это была явь. К Кузнецову шли люди - командующий воздушной армией Полынин, на глазах у которого старший лейтенант совершил таран - генерал все видел со своего КП, - послал группу на поиски летчика: может быть, остался жив?
   Группа отыскала самолет, поняла, что летчик жив, и по следам двинулась за Кузнецовым. Она и нашла его, лежащего в снегу, уже замерзающего. В группе находился фельдшер. Кузнецов до сих пор помнит его фамилию - Лелеко. Фельдшер Лелеко сделал ему укол, привел в чувство, солдаты поставили летчика на лыжи, подхватили его с двух сторон под руки и так, на лыжах, потащили по снегу.
   Необычным способом - встоячку на лыжах - удалось одолеть целых десять километров. Последние километры Кузнецов уже ничего не видел: глаза опухли, сжались в крохотные щелки. Да и отключаться начал.
   Очнулся он в тепле, в землянке. Через некоторое время, тогда же ночью, за ним пришла машина - полуторка с открытым кузовом, кузов застелили лапником - еловыми ветками, и утром Кузнецова повезли в госпиталь. По дороге повстречали машину, шедшую из авиационного полка; в кабине рядом с шофером сидели врач и полковой штурман, комполка послал их поддержать Кузнецова, а вдруг понадобится помощь?
   Кузнецов же, лежа в кузове, все пытался прорваться сквозь тяжелую одурь и сообщить людям, что он еще жив, не надо его держать в гробу - летчиков в их части хоронили в гробах, устланных еловыми лапами, это стало традицией в авиационном полку, и Кузнецову чудилось, что его везут на кладбище. Но его везли в госпиталь. И хорошо, что с ним оказался врач полка.
   В госпитале Кузнецова осмотрел хирург и сделал неумолимый вывод:
   - Оперировать нельзя!
   - Почему? - вскинулся врач авиационного полка, нехорошо побелел. - Как так, нельзя?
   - К сожалению, поздно.
   - Нет, не поздно. Он ранен был только вчера, никаких гангренных процессов еще нет.
   Хирург уступил: Кузнецова отнесли на операционный стол. Операция шла долго. Без наркоза. Хирург кусачками выравнивал ему ребра, откусывал кости, извлекал из мышц эмаль от орденов. Кузнецов слышал сквозь боль, как осколки со звоном падают в эмалированный таз. Плашечку от ордена Красной Звезды, где изображен солдат с винтовкой - те, кто знаком с этим орденом, знают серебряную пластинку, прикрепленную к рубиновой эмали, - положил в карман халата, сказал морщившемуся от боли Кузнецову:
   - Это я, старлей, возьму себе. На память об операции, если не возражаешь.
   Когда операция закончилась, врач дал Кузнецову полстакана спирта:
   - Выпей! Боль снимет.
   Действительно после спирта боль сделалась глухой, далекой...
   В мае 1943 года Николай Кузнецов стал Героем Советского Союза.
   Войну закончил в Берлине, гвардии майором, заместителем командира 67-го истребительного полка. Всего он провел 252 воздушных боя и сбил 37 самолетов противника. Принял участие в Параде Победы.
   Тогда же, в победном мае 1945 года, а точнее, 13-го числа, его представили к званию дважды Героя Советского Союза, о чем командир дивизии объявил перед строем. Представление подписали С. Руденко - командующий 16-й воздушной армией, будущий маршал авиации, следом - член Военного совета фронта, он же - член Военного Совета Группы советских оккупационных войск в Германии генерал-лейтенант К. Телегин и Маршал Советского Союза
   Г. Жуков. Надо полагать, что это представление было не раз обсуждено: слишком уж высокое это звание - дважды Герой.
   Документы ушли в Москву и... застряли. Несмотря на то, что они были подписаны столь высокими людьми, вот ведь как. Самим Жуковым! Интересоваться же, как продвигаются бумаги, Кузнецов не стал - неудобно было. Не его это дело. Тем более ему пришлось еще немало повоевать. В том числе и в Корее.
   К этой поре маршал Жуков стал неудобен Сталину, тем, кто сидел в Кремле и интриговал в правительственных коридорах. Это мигом усекли разные придворные шаркуны, они начали останавливать все дела, подписанные легендарным маршалом. В том числе остановили и бумаги на присвоение Кузнецову звания дважды Героя Советского Союза. Наградное дело Кузнецова списали и отправили в архив, в город Подольск. Будто и не было тридцати семи сбитых немецких самолетов, будто и не провел он 252 воздушных боя. Хотя для сравнения однофамилец Кузнецова, тоже летчик-истребитель Михаил Кузнецов был удостоен второй геройской звезды, например, за 21 сбитый самолет, маршал авиации Евгений Савицкий - за 25 сбитых самолетов. Летчики же штурмовики получали звание Героя Советского Союза за сто вылетов, за двести вылетов - звание дважды Героя. Это была официально утвержденная норма. А у Кузнецова - 37 сбитых вражеских самолетов плюс уничтоженная немецкая техника: автомобили, броневики, паровозы... Но нет, не повезло ему, не получил он вторую звезду.
   После войны Николай Федорович Кузнецов окончил одну военную академию, потом другую - Генштаба, стал генералом, заслуженным военным летчиком страны, доктором наук, возглавил Центр подготовки космонавтов, он, кстати, возводил Звездный городок - с самого первого кирпича. Юрий Гагарин был у него заместителем. И генерал Кузнецов имел свою версию гибели первого космонавта, о которой мы рассказали полтора года назад.

   В 1986 году в Подольском архиве были найдены его наградные документы - те самые, подписанные Жуковым. Генеральный конструктор, сменивший С. Королева, академик В. Глушко направил на депутатском бланке письмо к тогдашнему Председателю Президиума Верховного Совета СССР А. Громыко с просьбой вернуться к рассмотрению старого наградного дела. Через некоторое время Громыко позвонил Глушко и сказал:
   - Кузнецова можете поздравить. Представление поддержано. Хотя Указ еще не подписан.
   Академик не замедлил поздравить генерала Кузнецова, но, оказалось, сделал это рано: вторую Золотую звезду тот так и не получил.
   Дело вновь, как и в послевоенные годы, застряло. Были обращения космонавтов к президенту, обращения ученых, ветеранов войны - все впустую. Но тем не менее верно говорят: под лежачий камень вода не течет. Надо было все время стучаться в эту дверь. Не самому, конечно, генералу стучаться, а его друзьям.
   Года полтора назад у нас в "Семье" была опубликована статья о пяти несостоявшихся женщинах-космонавтах. Николай Федорович Кузнецов был одним из консультантов этой статьи - ведь все космонавты, состоявшиеся и несостоявшиеся, прошли через его руки. После этой статьи, а также после очерка о гибели заместителя генерала Кузнецова Юрия Гагарина возобновились ходатайства о присвоении Николаю Федоровичу звания дважды Героя. И опять отказы. От самых разных чиновников. Подключились к этим ходатайствам и наша газета и Московский пресс-клуб ЦДРИ. В результате, как говорят в таких случаях, "состоялось": в конце прошлого года пришло известие, что генерал-майору Николаю Кузнецову наконец-то присвоено долгожданное звание.
   Ох, как радовался этому Николай Федорович! В декабре 1999 года ему вручили вторую звезду Героя, и он с удовольствием прицепил ее к лацкану пиджака. Но, к сожалению, проходил он с наградой недолго - в январе ему сделалось плохо, и его положили в госпиталь. И раны, и болезни, и возраст взяли свое.... В начале марта, как ни горько об этом сообщать, дважды Героя Советского Союза Николая Федоровича Кузнецова не стало.
   Но справедливость восторжествовала: в памяти нашей генерал Кузнецов навсегда останется дважды Героем.