Линия жизни

Охота на атамана

   Звонок из Калуги прозвучал неожиданно: "Приезжай немедленно, иначе обижусь!" Звонил Александр Андреевич Томилов, давний мой знакомый, еще по Камчатке, где я несколько раз бывал в командировке. Отработав свое на Камчатке, Томилов вышел на пенсию и поселился в Калуге - милом интеллигентном городе, где в почете Чехов и Кафка, а о театральных премьерах Москвы знают гораздо больше, чем мы знаем о них в своей разудалой столице.
   ...В самом конце войны он принимал участие в поимке знаменитого казачьего атамана Семенова, того самого Семенова, который своей лютостью прославился на всю Россию: сжигал целые деревни вместе с жителями, вешал людей без разбора, совершенно не обращая внимания, кто попадался ему, старики, дети, либо вообще беременные женщины. Последним семеновцы с большим удовольствием вскрывали животы. И ладно бы только вешал людей бравый атаман - он их выводил обнаженными на тридцатиградусный мороз и обливал водой. Через десять минут человек превращался в памятник самому себе - становился ледяной глыбой.
   Судьба исчезнувшего "золотого эшелона" также находится на совести атамана Семенова. До сих пор ходят слухи, что он поделил его с японцами и белочехами. Да и управляли всеми его действиями на Дальнем Востоке подданные великого микадо.
   Вообще-то, к слову, большевики должны были поставить генерал-лейтенанту Семенову Григорию Михайловичу памятник. Он, неуступчивый, самолюбивый, этакий самодур в квадрате, как никто ценил свои собственные указания и не хотел никому, кроме японцев, подчиняться. Даже адмиралу Колчаку, верховному правителю России. Так что Красная Армия должна была поклониться ему в ноги. За то, что он так последовательно разваливал белое движение изнутри и достиг в этом заметных высот; если бы не Семенов со своими выкрутасами, неизвестно еще, сумели бы красные победить белых или нет.
   Выдавленный из России, атаман осел в Китае, в окрестностях Харбина купил себе большое поместье и, как мог, гадил оттуда. Навяз он в зубах по первое число, никого у нас в стране не ненавидели больше, чем Семенова. Может быть, только генерала Шкуро.
   В 1944 году, когда наши войска успешно теснили Гитлера на всех фронтах, стало понятно, что не избежать войны и с Японией: слишком уж нагло вела себя Квантунская армия на Дальнем Востоке. И тогда же решили провести глубокую разведку в Китае.
   Зима последнего военного года была суровой. Корабли Амурской флотилии вмерзли в полутораметровый лед по самые леера и вьюжными белесыми ночами напоминали привидения. Если бы не слабые дымы, поднимающиеся над ними, их можно было бы считать мертвыми. Но корабли жили, более того, вслед за ледоколом они могли запросто отправиться в плавание.

   В одну из таких морозных ночей Томилова вызвали в особый отдел флотилии. Дежурный по монитору, на котором служил Томилов, проводил его сочувственным взглядом: ночные вызовы в особый отдел всегда заканчивались плохо. Так думал и Томилов.
   Но разговор, который состоялся в особом отделе флотилии, был совершенно иным, чем предполагал Томилов, более того - он вогнал его в состояние некоего изумления.
   В особом отделе Томилов услышал, что у него, совершенно безродного парня из алтайской деревни, существует сиятельный однофамилец, князь Томилов, очень богатый человек, имеющий безраздельное влияние и на японцев, и на китайцев, и на белую русскую эмиграцию. Вот Томилову и предстояло отправиться к князю, выдать себя за его дальнего родственника, чудом вырвавшегося из Советского Союза, разведать, чем дышит, чем живет белогвардейский Харбин (а это ни много ни мало 68 тысяч человек), на чьей стороне он будет сражаться в случае военных действий, готовятся ли к предстоящим боям японцы и в каком состоянии находится их флотилия, расположенная на реке Сунгари.
   ...Никто, кроме особистов, не знал теперь, где находится Томилов и чем он занимается, - ни командир дивизиона мониторов, ни командир корабля. А Томилов занимался очень многим. Обучался, например, великосветским манерам, этикету, умению правильно держать вилку и нож и вообще умению правильно вести себя за чопорным светским столом, запоминал, куда, за какую пуговицу надо засовывать накрахмаленную салфетку, чем рыбный нож отличается от мясного, а соусница от продольного блюдечка, в которое кладут хрен, и вообще, что надо делать, ежели за столом неожиданно захочется чихнуть.
   Весной, когда Амур уже вскрылся и над рекой поползли тяжелые, наполненные мокретью туманы, решено было перебросить Томилова с группой прикрытия в Китай.
   Через два дня Томилов вместе с проводником уже находился в Харбине.
   Чем поразил его Харбин? Прежде всего обилием ресторанов, тем, что еда тут продавалась на каждом углу, и еще - публичными домами. Красные фонари горели едва ли не на каждой харбинской улице. Публичные дома в Харбине были трех типов - японские, китайские и русские. Причем японцы могли заходить во все публичные дома подряд, русские же и китайцы в японские публичные дома заходить не могли. Это было запрещено.
   Такое разделение существовало во всем: японцы были людьми, настоящими мужчинами, все остальные - полулюди. Томилов ездил по городу, все примечал. Особенно то, что касалось военных.
   Вскоре состоялась и встреча с сиятельным князем-однофамильцем. Тот, барственно-пренебрежительный, очень похожий на нынешнего Никиту Михалкова, с которым наш герой, кстати, хорошо знаком, свысока оглядел Томилова и бросил через нижнюю губу:
   - Мда, твои родители были не самыми достойными людьми на этом свете...
   Что-то не понравилось сиятельному князю в облике Томилова, но своим он его все-таки признал, и это было главное. Томилов был введен в высший харбинский свет, его стали принимать во всех, даже самых недоступных домах, приглашали на званые ужины и обеды, знакомили с благородными девицами на выданье - ведь самому "князю" Александру Томилову было тогда немногим более двадцати лет, и он был холост...
   Так он вышел и на атамана Семенова. Тот появился на одном из званых обедов. Показался он Томилову очень старым и совершенно дряхлым, немощным: руки тряслись, губы подрагивали, глаза жили словно бы сами по себе, походка была шаркающая, будто атаман никак не мог оторвать подметки от пола - шварк-шварк, шварк-шварк... Томилов внутренне про себя удивился: когда же этот жестокий человек умудрился так состариться? Совсем на ладан дышит.
   По энциклопедическим данным Григорий Михайлович Семенов родился в 1890 году, значит, весной сорок пятого ему было всего пятьдесят пять лет. Совсем нестарый был дядя... Но для двадцатилетнего Томилова пятидесятипятилетний человек, конечно же, был стариком.
   Ощущение дряхлости, немощи совершенно исчезло, когда атаман уселся за стол и стал расспрашивать Томилова:
   - Ну, что там нового в Совдепии? Правда ли, что армия ходит в лаптях?
   Томилов обращался к атаману вежливо: "ваше высокопревосходительство", знал, что к генерал-лейтенантам положено обращаться именно так: "ваше высокопревосходительство", а к генерал-майорам просто: "ваше превосходительство"... Атаман ответами Томилова остался доволен. Одна небольшая психологическая деталь: Томилов поймал себя на ощущении, что атаман держится так, будто присутствует на собственной коронации, - надменно, с некой высокомерной брезгливостью. По этой части князь Томилов - подлинный князь - ему даже в подметки не годился.
   Любопытно было и то, что Томилова несколько раз, в самых различных местах спрашивали: правда ли, что в Совдепии спят под общим одеялом? Почему-то вопрос этот интересовал прежде всего дам.
   Появлялся Томилов не только на званых обедах, но и в ресторанах, бывал там едва ли не каждый день и демонстративно сорил деньгами. Ему очень важно было это делать. Тем более что местных денег - гоби - у него была целая сумка. Битком набитая.
   И параллельно он присматривался к тому, что делается на реке Сунгари, там, где базируется японская флотилия.
   Про Семенова он узнал также, что тот имение свое покидает редко, что в прислугах у него ходят бывшие офицеры, они же его и охраняют, что с японцами он, как и в годы гражданской войны, находится в самых теплых, самых тесных отношениях, попросту говоря, сотрудничает с ними...
   Через сорок дней Томилов исчез из Харбина. Исчез, чтобы в горячем августе сорок пятого появиться вновь - на этот раз в форме советского морского офицера.
   Атамана Семенова брала специальная группа, которую возглавлял лихой разведчик мичман Бражников. Петр Бражников был дважды удостоен звания Героя Советского Союза и дважды лишен его. Подводила, как тогда говорили, "бытовуха": то замполита обругает последними словами, обзовет крысой и бездельником, то какой-нибудь медсестричке юбку задерет, а потом окажется, что не той сестричке надо было задирать юбку, поскольку эта - ППЖ (походно-полевая жена) командира дивизиона канонерских лодок, или совершит что-нибудь еще в этом же духе...
   Вся сложность заключалась в том, что атаман исчез. Говорили, что японцы поспешно вывезли его к себе. Но вот какая штука - атаман исчез, а вся его прислуга, обладавшая хорошей военной выправкой, осталась. К чему бы это? Тут снова пригодились связи Томилова - а он входил в группу по контактам с японским командованием и изучению обстановки в городе. Помогли и деньги - гоби хотя уже и не были в таком ходу, как раньше, но на них все равно можно было кое-что купить...
   В результате выяснилось, что атаман никуда и не уезжал - он прячется в потаенном погребе, а точнее, в подземном помещении, вырытом под его имением, а ночью выходит на свежий воздух подышать.
   Там его, в подземной схоронке, мичман Бражников и взял.
   Через несколько дней они все же столкнулись в коридоре теплохода "Хабаровск", атаман Семенов и Томилов. Томилов шел на доклад к начальству, а Семенова двое конвоиров вели на допрос. Семенов поднял невидящие глаза на Томилова и, похоже, не узнал его - ничто в лице атамана не дрогнуло, не изменилось.