Машина времени

Повелительница формул

   Лизонька ахнула и проснулась. Какой чудесный сон! Со дня на день она ждала второго ребенка. Дочка уже есть, хочется мальчика. И вот вещий сон - покойный дедушка не может ошибиться, ему с того света виднее. Раз он сказал, что ребенок будет математиком, значит, точно родится мальчик. Но в ночь на 3 января 1850 года в семье Василия Васильевича Крюковского и его жены Елизаветы Федоровны родилась дочка Софья. Мать, едва увидев новорожденную, сразу же отослала ее к няньке в детскую - так расстроилась, что не долгожданный сыночек. Ведь уже и приданое для него готово было - все в голубых тонах, а тут - девочка! Вот и верь после этого "вещим" снам...

   - Девочка из приличной семьи должна играть на фортепиано и грациозно танцевать! - Гувернантка мисс Смит подняла на Соню водянистые гипнотизирующие глаза. - Ты, Соня, должна была упражняться в реверансе. А что вместо этого делала?
   - Я читала...
   - Приличные девочки не должны увлекаться чтением. Все решат, что ты - синий чулок. Это недопустимо. Ступай к отцу, расскажи о своем поступке!
   Еле волоча ноги, Соня подходит к кабинету отца. Хочется убежать или умереть, но девочка входит. Отец не слушает. Ему, 60-летнему генерал-лейтенанту Крюковскому, не до провинившейся десятилетней малявки. Когда-то он воевал на Балканах, потом служил в Генеральном штабе. Награжден орденами Георгия, Станислава, Владимира, Анны. В 40 лет вышел в отставку, женился на 20-летней красавице Лизоньке, переехал в собственное богатое имение Палибино под Витебском и завел жизнь типичного помещика - продает лес, разводит породистый скот. Теперь вот бухгалтерию проверяет.
   - Стань в угол! - машинально командует он, не отрываясь от бумаг.
   Проходит десять минут, затем еще десять. Из угла дует, ноги мерзнут. Ком горькой обиды душит Соню. Сколько еще ей стоять? Почему отец хочет унизить ее? И это тот самый человек, которого она так любит, ставит выше всех?!
   Наконец генерал отрывается от бумаг:
   - Иди и больше не шали!
   Закрыв глаза рукой, Соня выбегает из кабинета. Отец не увидит ее слез! Мамочка! Ах, как нужна сейчас мамочка, которая утешит и приласкает.
   В маленькой гостиной второго этажа кипит самоварчик. На розовом диванчике сидит мама. Одной рукой она обнимает Анюту - свою старшую дочь, другой - Феденьку, любимого младшего сыночка. И все трое над чем-то смеются. Соня останавливается перед ними, широко открыв глаза. Но ее не замечают. Поникнув, она плетется в детскую. И там плачет у теплой печки...
   Прислуга говорит, что за этой печкой живет домовой, а у самой девочки глаз темный - цыганский. Что ж, Соня знает, что ее прабабка по отцу была веселой цыганкой, колесила с табором по Витебщине. Ах, как, наверное, радостно - не сидеть в скучной усадьбе Палибино, а ездить по всему миру, встречать разных людей. Певунью прабабку, небось, все любили. А кто любит Соню? Один только палибинский домовой - в его углу всегда тепло.
   Девочка поднимает к потолку зареванные глаза и видит что-то мохнатенькое. Паука? Муху? Просто мелькнувшую тень? Нет! Она вдруг понимает, что увидела домового. Вот он - цыганский глаз... Недаром прислуга шепчет всякую нечисть... Соня в страхе быстро-быстро моргает и видит новую поразительную вещь: буквы и закорючки на обоях ее комнаты перемешиваются и выстраиваются в стройные ряды. В прошлом году, когда по дому переклеивали обои, на Сонину комнату их не хватило. Вот ее и обклеили бумагой, которую дал отец. Соня тогда взглянула и ахнула - на листах были волшебные знаки. А недавно дядюшка Петр Васильевич рассказал ей, что это формулы интереснейшей науки - математики. Она даже осмелилась спросить отца, откуда эти таинственные листы бумаги. Тот отмахнулся:
   - Это литографированные лекции о дифференциальном и интегральном исчислении. Я купил их еще студентом. Но сейчас они никому не нужны.
   Никому... А вот Соня пристально разглядывает непонятные формулы, пытается найти тот порядок, в котором листы должны идти друг за другом. Вдруг, если она найдет этот порядок, все изменится? И мамочка позовет на чай не только Анюту с Федей, но и ее тоже...
   ...Василий Васильевич в гневе смотрел на денежный перевод. Триста рублей - сумма огромная! Его старшая дочь Анюта тайком отослала повесть в журнал "Эпоха", где редакторствует сам Достоевский.
   - Сейчас ты продаешь свои повести, - гремел по дому генеральский голос, - а придет время - станешь продавать себя!
   Генерал аж задыхался. С девчонками надо что-то делать! Анюта в 21 год красавица, но чересчур своевольна. А 14-летняя Соня - вообще дикарка. Дни напролет царапает что-то карандашом. Учитель говорит, у нее способности к математике. Это у девочки-то! Ей надо танцы осваивать, а она - уравнения. Сказывается дурная кровь со стороны матери. Ведь у той отец, Федор Федорович Шуберт, был известным ученым-геодезистом, а дед, Федор Иванович Шуберт, академиком - астрономом и математиком. Но ведь то - мужчины, а Соня - девочка! Нет, надо отправить дочерей с матерью в Петербург - походят на балы да в театры, дурь-то из головы и вылетит.
   Но по приезде в столицу Анюта тут же отписала Достоевскому. И он стал часто приходить к Крюковским, да только они с Анютой постоянно ссорились. А после ссор 43-летний Федор Михайлович подсаживался к младшенькой и вздыхал: "Ах, если б ваша сестра была такая же кроткая, как вы!" Соня молчала, только вздыхала еще глубже Достоевского. Ведь она была влюблена в него... Прозрение наступило внезапно. Как-то раз пробегая мимо гостиной, Соня случайно услышала: "Поймите же, ведь я вас полюбил с первой минуты!" Это обожаемый Федор Михайлович предлагает руку и сердце... злючке Анюте.
   Ночью, пробравшись к сестре в спальню, Соня устраивает сцену.
   - Да, я люблю его, - отвечает умненькая Анюта. - Но женой его быть не могу. Ведь его супруга должна посвятить всю себя ему. А я сама жить хочу!
   - Как это дурно! - плачет несчастная сестра. - Да если бы он мне о любви сказал!
   Но он не сказал. И вообще перестал появляться в их доме. Так и закончилась первая - дурная - любовь.
   ...Анюта с подругой Жанной спешили к церкви на Васильевском острове. Соня еле поспевала за ними. У дверей церкви подруг ждал хорошо одетый мужчина. Не красавец - рыжеват и росточком не вышел. "Рекомендую - Владимир Онуфриевич Ковалевский, - представила Анюта. - Молодой книгоиздатель. Друг Менделеева, Сеченова, Боткина, Герцена. Издал великий труд Дарвина в России раньше, чем тот появился в самой Англии".
   Ковалевский заулыбался. Сказал что-то приятное. И вдруг, запинаясь, объявил Жанне и Анюте, что готов жениться хоть завтра на... Соне.
   Бедная девушка чуть не задохнулась. Такой замечательный человек готов взять в жены не красавицу Анюту, не ученую Жанну, а недотепу, как она? Да и как же ей, 17-летней девчонке, выходить замуж?! "Но ты же хочешь учиться математике, - сердито отрезала Анюта. - И я поеду с вами как сестра!"
   15 сентября 1868 года, в ясный солнечный день, молодых обвенчали в церквушке усадьбы Палибино. В тот же день Ковалевские укатили в Петербург. А 3 апреля 1869 года, забрав с собой Анюту, втроем отправились в Вену. По дороге Соня торжественно предсказывала:
   - Мы выучимся, произведем переворот в науке и станем работать на пользу Отечества. Верьте, я знаю, что говорю. Во мне кровь прабабки-гадалки проснулась!
   Она действительно ликовала: ей светит карьера настоящего математика. Пусть для этого надо объехать хоть весь мир. Ездила же прабабка-цыганка, и правнучек кочевая звезда не подведет. Через год обучения в Гейдельберге юная Ковалевская поняла: здесь ей учиться больше нечему. Надо ехать в Берлин. Говорят, там живет крупнейший математик Карл Теодор Вильгельм Вейерштрасс - "великий аналитик с берегов Шпрее".
   3 октября 1870 года Соня робко подошла к двери берлинского гения. Она постаралась одеться поприличней и повзрослее. Нацепила длинное пальто и шляпку с полями.
   Старик Вейерштрасс встретил русскую просительницу без распростертых объятий. Предложил несколько задач - на пробу. Был уверен - больше никогда ее не увидит. Но Соня прибежала через неделю. Смущенно путаясь в немецком языке, она не сумела толком объясниться. Только сунула свои листочки под нос гению. Гений и без слов все понял. Он накинулся на уравнения, как голодная собачонка на кость. Оказалось, Соня не только правильное решение предложила, но и сделала это необычным способом - проще и изящнее.
   Профессор подал прошение в академический совет. Ему ответили: "Женщина не может числиться в законных студентах Берлинского университета". И тогда Вейерштрасс стал давать Софье Ковалевской частные уроки по программе университета.
   Соня беспомощно оглядела свою квартирку. Как она мечтает об уюте! Даже вспоминает палибинского домового, у него всегда было тепло. А в Берлине не принято топить печи докрасна, поэтому в комнатке вечно гуляют сквозняки. К тому же вещи - всегда вповалку, ведь везде - книги. Но сегодня все это надо разобрать. К тому же приготовить хоть как-нибудь обед. Сама она питается всухомятку, но ведь приехал Владимир Онуфриевич! Прислал записку, что сегодня заглянет. Конечно, Соня - не мастерица готовить, но глазунью поджарить сможет. В марте 1872-го он получил докторский диплом. Его даже признали основателем эволюционной палеонтологии. А Соня хвасталась исследованиями в области дифференциальных уравнений и в лицах показывала, как у самых ученых мужей Европы от зависти отвисала челюсть. С этого дня они решили жить вместе и в марте 1873 года уже вдвоем обосновались в Берлине.
   А потом было самое большое счастье в жизни Сони - Геттингенский университет присудил ей степень доктора философии по математике и магистра изящных искусств. Конечно, вначале они артачились. Профессора-мужчины объяснялись весьма "научно": "Вряд ли женственная натура может постичь математику!" Как всегда, спас Вейерштрасс - организовал сбор отзывов о трудах Ковалевской со всей Европы. И в июле 1874 года Соня держала в руках настоящий докторский диплом.
   Окрыленные победой в науке, супруги Ковалевские вернулись в Россию. И тут выяснилось, что их заграничные дипломы мало что дают. Конечно, Владимир может преподавать, но чтобы занять кафедру, нужно заново защититься. Соня же вообще может рассчитывать только на должность учительницы арифметики в женской гимназии. Каково услышать такое после рукоплесканий Европы? Получается, в России они - профессора разбитого корыта?
   Но жить надо. К тому же 5 октября 1878 года у молодых супругов родилась дочка, которую тоже окрестили Софьей, но звали Фуфой. Роды были тяжелые, и почти полгода Ковалевская провела в постели. Вот тогда-то, в одну из бессонных ночей, она снова увидела что-то мохнатенькое на спинке своей кровати. Полотенце? Простыня? Но почему она шевелится? Или это - Соня затаила дыхание - ее палибинский домовой? Выходит, он странствует с ней по свету. Вот уж точно - кочевой "цыганский" домовой!.. Она рассказала об этом мужу. Тот испугался. Решил, что у жены горячка. Позвал лучших врачей. Но лечение требовало денег. И Владимир Онуфриевич вспомнил свой "коммерческий гений". Был же он когда-то издателем! Взялся переиздавать Брэма, да неудачно. На "Животных" ушло все приданое Сони. Ковалевский строил планы обогащения один фантастичнее другого - то поехать в Америку, наловить и продавать черепах, то заняться перепродажей домов, то скупать паи нефтеналивного дела. Но безумная деятельность приносила новоявленному предпринимателю одни долги. Соня же, выздоровев, занялась газетными статьями и переводами. Деньги хоть небольшие, но реальные. На них и жили. Только вот муж все чаще хмурился. Теперь он любил говорить, что у Софьи нет полета мысли, что женщинам вообще не свойствен размах мечты. Что рожденная для кухни и детей женщина не может удовлетворить его эстетических привязанностей. Чуть позже Соня узнала эти привязанности - муж завел любовницу. Обманутая женщина не устраивала сцен - разбитое корыто не склеишь. Хотелось только забыть обо всем и прислониться, как в детстве, к теплой печке домового. Но мохнатенький не показывался. Тогда она собрала вещи и вместе с дочкой уехала в Берлин, к Вейерштрассу. Шла весна 1881 года...
   Соня отложила письма. Подруги, когда-то рвавшиеся к образованию, повыходили замуж, остепенились. Теперь они заняты кто детьми, кто уже и внуками - ведь почти 20 лет прошло. Одна Софья не изменила мечте - осталась тем, кем всегда себя и представляла - математиком. Ах, как убивалась она когда-то, уезжая из невзлюбившей ее России, от изменившегося мужа! Но старый Вейерштрасс свел ее со шведскими учеными. С ноября 1883-го - Ковалевская приват-доцент Нового университета в Стокгольме, а с 1884-го - поднимай выше! - профессор Стокгольмского университета. Но все это вряд ли будет интересно старым подругам. Для всех главное - хозяйство в доме, а для нее - бумажки с уравнениями.
   Перед сном Ковалевская рассказывает дочери Фуфе о мохнатеньком домовом, который трудится не покладая рук на благо хозяев. Фуфа шепчет, засыпая: "Если б не наш домовой, мы бы заросли грязью!" Может, так и есть?
   Вот так и мается профессор Ковалевская. Подруги-то, небось, думают, Соня в профессорах как сыр в масле катается. Конечно, есть и достижения. Ее исследования о преломлении и распространении света в кристаллических средах произвели фурор. И работа об абелевых интегралах 3-го ранга принята на ура. Но старым подругам на это наплевать. Конечно, с большим интересом они обсудили бы в письмах давнюю трагедию. Но Соня и сама мало про это знает. Только в газете прочла, что 15 апреля 1883 года ее муж, Владимир Ковалевский, надышавшись хлороформа, покончил с собой. Оказывается, после ее отъезда он окончательно разорился, начал брать взятки. Ему угрожал суд, и он этого не вынес. Но разве случилось бы это "предпринимательское счастье", если бы тупые чинуши дали возможность ему заниматься наукой и не пришлось бы искать средства для пропитания? Боже, нищего Володю даже похоронили за казенный счет, как бродягу!
   Когда Соня узнала все это, впала в горячку. Пять дней без сознания. А на шестой, очнувшись, стала лихорадочно чертить на одеяле какие-то формулы - решала математическую задачу. Какую, сейчас и не помнит. Просто это был ее способ возвращения к жизни. Талант обязывал жить.
   Мальчишка-посыльный принес записку. "Буду у вас завтра, - Соня уставилась на подпись. - Ковалевский". Ах, да! Это тот самый Максим Максимович Ковалевский, с которым она познакомилась еще в России. Историк-общественник, опальный профессор Московского университета, которого выслали за прогрессивные взгляды. Подруга писала, что он тоже будет читать лекции в Стокгольме. Забавно - еще один Ковалевский. Двойник мужа или ее самой? Соня сощурила свои цыганские глаза - ох, не к добру это!..
   Он буквально ввалился в маленькую стокгольмскую квартиру Сони - огромный, громогласный, веселый. Стал бывать чуть ли не каждый день. Приносил подарки, такие же большие, как сам, - огромные коробки конфет, куклы для Фуфы ростом с ребенка, даже пасхальные яйца ухитрялся доставать величиной с мяч. Боже, да он заслонил собой весь мир! Это потому, что ей приятно говорить на родном русском языке, уговаривала себя Соня. Но лгала - она влюбилась. Впервые по-настоящему! Даже сменила бесформенные черные платья на новомодные голубые. Купила яркие шляпки. Чем же еще привлечь мужчину? Соня выбрала то, в чем была сильна. Она решила, что, если справится с великой математической задачей, возбудит внимание Максима. Вращение твердого тела вокруг неподвижной точки - вот задача, о которую обломал зубы не один академик. Но Соня решила ее! За это Парижская академия наук присудила ей премию Бордена.
   12 декабря 1888 года парадный зал Парижской академии наук встретил Софью Ковалевскую громом аплодисментов. А в конце вечера Максим предложил:
   - Софья Васильевна, вы уже достигли пика математической славы. Выходите за меня, махнем куда-нибудь на отдых. И бес с ней, с наукой!
   Соня только рот открыла. Как же без науки? Да она часа не может прожить, чтоб не задуматься над какой-нибудь задачкой. Иногда по 20 часов не отрывается от решения. Может не есть, не спать.
   - Обдумайте мои слова, Софья Васильевна!
   Меньше чем через год после парижской премии - 7 ноября 1889 года - Ковалевская была выбрана членом-корреспондентом Петербургской академии наук. Наконец-то и русские признали женщину-математика. Однако когда через год она приехала в Россию и решила присутствовать в академии, ей отказали. По формулировке: "Пребывание женщины на заседаниях - не в обычаях академии".
   Снова уехав за границу, Соня переживала черные дни. Частенько болело сердце. И она думала: может, правда бросить все и выйти за Ковалевского?
   Новый, 1891 год она решила встретить с Максимом. Они даже договорились о свадьбе в июне 1891 года. Но Соню мучили предчувствия, в такие минуты она вспоминала о прабабушке-цыганке. Может, это снова - дар предвидения? Но верить в это не хотелось, ведь знаки как на грех встречались хуже некуда. То черная кошка перебегала дорогу, то ворона каркала над головой. А как-то ночью послышался тоненький скорбный плач. Неужто домовой? Соня замерла и спросила, как некогда прислуга в Палибино: "Батюшка домовой, к добру или к худу?", но не услышала больше ничего. Всю ночь она не спала, а к утру начала бурные сборы. Ковалевская объяснила:
   - Сердце ноет, бродячая душа в дорогу тянет. Поедем в Геную!
   Но и в Генуе Софья Васильевна не находила себе места. В ночь на 31 декабря потащила Максима на... знаменитое кладбище Санто-Кампо. Металась между могилами, словно ища чего-то. Остановилась у черной мраморной статуи коленопреклоненной женщины. Подняла на Максима свои бездонные глаза и мрачно сказала: "Один из нас не переживет этот год!" Наутро растерянный Ковалевский проводил Соню на вокзал.
   В Стокгольм она вернулась простуженная. Болела, но во вторник, 28 января, врач сказал: опасность миновала. Вечером Фуфа собиралась на детский бал-маскарад, вышла к матери, и та ахнула: дочка оделась цыганкой! Отчего это? Зачем? И снова заныло сердце...
   Фуфа давно ушла, а Софья Васильевна все думала: пора собираться в дорогу. Но только не понимала, куда и зачем. Когда сестра милосердия принесла чай, женщина сказала: "Во мне произошла какая-то перемена".
   Ночью она начала задыхаться. И под утро 29 января 1891 года Ковалевская скончалась от гнойного плеврита, отягощенного застарелым пороком сердца. На похоронах кладбище завалили цветами. Оказалось, что ее, всю жизнь страдавшую от одиночества, любил весь мир.
   А ночью после похорон сестра милосердия, убиравшая дом, услышала стон. Наверное, это выла метель в дымоходе старого дома Стокгольма. А может, плакал осиротевший палибинский домовой?..