Почти невероятная история

Сыноубийца

   Когда Дмитрий Фефелов воевал на фронте, то в перерывах между боями видел во сне своего будущего сына. И мечтал Дмитрий, чтобы его сын стал достойным, уважаемым человеком. На деле же все оказалось иначе.

   Как же это так получилось? Он воспитывал сына, лелеял его, отдавал ему последнее, вкалывал так, что света белого не видел, надеялся, что тот выбьется в люди, порадует отца, а на старости лет вообще кусок хлеба протянет в дрожащую отцовскую руку... Это так здорово - получить кусок хлеба от любимого сына!
   Но нет, из благих деяний ничего не вышло. Сын вырос жестоким, самолюбивым и абсолютно пустым человеком. Жизнь его оказалась подчиненной лишь двум прихотям: водке и бабам.
   Второй сын, Мишка, также рос... Ну, каким он рос? Конечно, не таким, как Санька, но человеком тоже оказался, мягко говоря, непростым. Иногда Дмитрий Петрович просыпался по ночам от некоей горечи во рту, вжимал лицо в подушку и начинал тихо скулить. Ему очень хотелось, чтобы сыновья были другими, чтобы он гордился ими, чтобы окружающие почтительно снимали перед ним шляпу: это идет отец Александра Дмитриевича Фефелова...
   Но чего не было, того не было.
   Неведомо даже было, в кого они такие уродились? Единственное, с кем Дмитрию Петровичу повезло, - с дочерью Верой. Но дочь в семьях всегда бывает отрезанным ломтем, обязательно наступит момент для отца, может быть, не самый приятный, когда дочь уходит в чужой дом. И начинает жить другой жизнью. Сыновья же всегда остаются рядом. И жизнь стариковская в первую очередь зависит от них.
   Вернулся Санька "из северной командировки" притихший, на себя не похожий. Даже интеллигентными манерами обзавелся: курить начал, по-дамски кокетливо отклячивая мизинец. Как генерал Лебедь в Приднестровье. Отец обрадовался: похоже, в Саньке все перемололось, преобразился человек...
   Поспешно выделил ему половину дома: живи, Саня! Женись, обрастай детьми, работай - и живи! Очень скоро Дмитрий Петрович пожалел об этом. Малость оглядевшись, Санька устроил громкую пьянку на весь город. На всю ночь. Такую, что не только их улица не спала - не спал весь город.
   Дмитрий Петрович пробовал утихомирить сына - тот немедленно вскинул кулаки, встал в боевую стойку и танком пошел на отца. Дмитрий Петрович покинул "поле боя" с синяком под глазом. Даже на фронте с ним такого не случалось.
   Он думал, что через день, через два Сашка обязательно извинится перед ним, но не тут-то было: Сашка волком смотрел на отца и скрипел зубами. Дмитрий Петрович только головой качал: и в кого же ты, сынок, такой уродился?
   Мценск - город небольшой, многие тут хорошо знают друг друга, поэтому на Дмитрия Петровича стали смотреть не с уважением, как хотелось ему, а совсем наоборот. Косо стали смотреть, с пренебрежением, вот как.
   Дальше - хуже. Насчет работы в Мценске особо не разбежишься: даже грузчиком на железнодорожную станцию и то не устроишься, все места заняты. И на завод алюминиевого литья тоже не устроишься - завод едва дышит, на другие предприятия также не стоит соваться, по той же простой причине - они лежат на боку, а есть хочется... И выпить хочется. Пусть даже обыкновенной вонючей бормотухи. Насчет пития Сашка не был разборчив, ему все годилось.
   Когда Дмитрий Петрович получил пенсию, то сын первым делом заявился к нему, поскреб пальцами щеку.
   - Дай мне денег, - потребовал он тусклым невыразительным голосом.
   У Дмитрия Петровича даже дыхание перехватило: он ведь уже находился в том возрасте, когда не он сыну, а сын ему должен давать деньги. Потряс сокрушенно головой и поинтересовался неожиданно ехидно:
   - Тебе каких денег отвалить, наших деревянных, или этих самых... долларов?
   - Что отвалишь, то и возьму.
   - Что отвалишь... - передразнил сына Дмитрий Петрович, в голосе у него появились горькие нотки. Он сложил пальцы в известную конфигурацию и показал ее сыну. - Вот таких долларов я могу тебе отвалить! Сколько угодно!
   В следующий миг Дмитрий Петрович скорчился от боли. Сын ударил его кулаком в живот, потом сверху добавил по затылку; удары у Сашки были резкими, болезненными - все-таки тяжелой у него была рука. На некоторое время Дмитрий Петрович отключился. Не очнулся и тогда, когда Сашка шарил у него в кармане пиджака, выгребая оттуда мятые пенсионные купюры.
   Очнулся позже. В голове гудело, потрескивало, виски саднило, во рту в скользкий противный сгусток спеклась кровь. Дмитрий Петрович с трудом отхаркался и уполз к себе в комнату отлеживаться.
   А за стеной зазвенел игривый женский смех, заиграла музыка, кто-то азартно затопал ногами - Сашка на его деньги накупил выпивки и привел в дом баб.
   С тех пор так и повелось: едва Дмитрий Петрович появлялся с пенсией, как перед ним незамедлительно возникал Сашка с протянутой рукой. Если отец не давал ему денег - бил. Деньги же обязательно отнимал. Силой.
   Дом нищал. Иногда Дмитрию Петровичу не на что было купить хлеба, вот как его обирал родной сынок. Второй сын также не было добытчиком, он тоже, как мне рассказывал мценский межрайонный прокурор Петр Петрович Сапов, обирал отца и вообще старался поудобнее усесться на его шее и окончательно сделался иждивенцем.
   Так и потянул Дмитрий Петрович свой скорбный родительский воз.
   В ночь с седьмого на восьмое мая сын по обыкновению гудел - с его половины доносились женские крики, звон битой посуды, музыка. К утру гуд стих, и где-то часов в десять, когда солнце находилось едва ли не в зените, Сашка пришел к отцу. Опухший, обросший, чужой. Он молча смотрел на отца и озадаченно скреб пальцами трехдневную щетину, выросшую на щеках.
   - Обрюзг, постарел, опустился, - брезгливо проговорил отец. - Завтра - великий праздник, девятое мая. Истопи по этому поводу баньку... Хоть помоешься.
   - Ладно, батя, - неожиданно согласился Сашка. От дивного слова "батя" Дмитрию Петровичу сразу сделалось теплее. - Посплю немного и истоплю.
   Вскоре он уснул - беспрерывная пьянка измотала этот крепкий организм. Дмитрий Петрович, послушав женские визги, продолжавшиеся раздаваться с Сашкиной половины, с досадою крякнул - уж очень они были противны. В конце концов он не выдержал и отправился на половину сына. Пошел туда, как на разведку. Будто бы он на фронте находился, вот как он себя чувствовал.
   Через пять минут он вымел оттуда всех баб.
   В доме сделалось тихо.
   Дмитрий Петрович стал готовить обед. Восьмое мая у фронтовиков - такой же праздничный день, как и девятое, Дмитрий Петрович готовил праздничный обед и думал о том, что скоро Сашка проспится, умоется и тогда они поговорят... Либо перед ужином сходят в баню и переговорят обо всем там. Ведь недаром же Сашка произнес это нежное слово "батя"...
   Мишка, к сожалению, что-то запаздывает. Ушел с утра в город и до сих пор его нет. С ним тоже надо бы обстоятельно поговорить.
   Добрые светлые мысли теснились в голове Дмитрия Петровича, в душе, так неожиданно возникнув, теплилась надежда. Выходит, что надежды не только юношей питают...
   Но все надежды расколотились вдребезги, словно стекло, рассыпались в пух и прах, когда Сашка проснулся.
   - А где мои любимые женщины? - взревел он, будто оскопленный бык, раздул ноздри. Ну, действительно, бык и бык.
   Дмитрию Петровичу сделалось холодно, но тем не менее он ответил спокойно:
   - Я их выгнал.
   - Ка-а-ак?
   И сын, привычно сжав кулаки и по-боксерски выставив их перед собой, попер на отца.
   Дмитрий Петрович охнул, вскочил из-за стола, за которым резал мясо, метнулся к двери. В руке он продолжал держать нож - обычный кухонный ножик с белой пластмассовой ручкой.
   Когда сын начал настигать его, навис, будто поднявшийся на задние лапы медведь, Дмитрий Петрович отмахнулся от Сашки ножом. И попал сыну точно в живот.
   Сашка, выпучив глаза, зашелся в хрипе, схватился обеими руками за рану, крепко сжав края пореза, и отстал от отца.
   А Дмитрий Петрович стер слезы обиды с глаз - не получился праздничный обед, не получился душевный разговор с сыном, - накинул на себя пиджак с орденскими колодками и уехал к дочери: оставаться дома было опасно.
   Когда домой вернулся Михаил, то обнаружил брата мертвым - Сашка лежал на бетонной дорожке, ведущей к туалету, и не шевелился. Михаил перевернул его - Сашка был весь в крови, оплыл ею. Михаил побежал к соседке Гале Озеровой - та была медиком, могла помочь. Галя была дома, примчалась тотчас же, пощупала у Сашки пульс и беспомощно развела руками:
   - Помочь ничем не могу.
   Вот так просто, обыденно, отец убил сына.
   Прежде всего жаль Дмитрия Петровича Фефелова, человека, который убил своего сына... Хотя убийц у нас и не положено жалеть. Но вот ведь как - налицо тот самый редкий случай, когда жаль не убитого, а жаль убийцу. Дмитрию Петровичу не позавидуешь. Разве о таком сыне мечтал он, находясь на фронте? Разве о таком жизненном итоге думалось ему, когда он лежал в грязном, пропитанном стылой мокретью снегу под таким же маленьким, как и Мценск городком, вдребезги разбитом немецкими самолетами и зубами сжимал разорванные края телогрейки, чтобы из раны не текла кровь? Разве об убийстве думал он, когда учил Саньку ходить по новеньким ровным половицам, чтобы тот не споткнулся и не упал, а также петь песни, которые сам Фефелов, тоскуя по дому, пел на войне?
   Нет, действительно мысли в голову приходят очень грустные...