Преодоление

Молитва на нарах

   В жизни у отца Кирилла все было - и тюрьма, и сума...

   В Москве, на бывшей улице Герцена - ныне Большой Никитской, - недавно открылась небольшая церковь, бывшая домовая. Примыкает к знаменитому "дому Волконских". Мы с женой случайно попали туда в пасхальную ночь. Церковь была полна народа, пахло ладаном, хвоей, чистотой, расплавленным воском, еще чем-то, и хотя храм этот еще не был отремонтирован, дырявые дощатые полы были прикрыты старым ковролином, в нем уже вовсю шла служба. Вели ее сразу несколько священников. В сторонке, у стены, сидел человек с крупным, будто бы резным лицом и исповедовал прихожан. Рядом стояли костыли.
   Это был отец Кирилл, в миру - Попков Константин Федорович.

   Служить в церкви Костя Попков начал в девять лет, алтарником, у своего крестного отца протодьякона Петра Яковлевича Земскова, в Разумовском проезде, в Митрофаньевском соборе. Но потом собор этот закрыли, и Костя через добрую половину Москвы начал ездить на Воробьевы горы, куда перешел служить батюшка Петр Яковлевич. Он-то и забрал крестника с собой. Каждый день в половине седьмого утра Костя уже находился на месте, на горах, в тамошней Свято-Троицкой церкви.
   Потом, уже став взрослым и получив сан, отец Кирилл много поездил по России, нес службу в разных соборах - и в Сибири, и в Казахстане, и в Ярославской области, и здесь, в Москве. Жизнь его здорово помотала, побывать пришлось почти везде. Кроме, может быть, Колымы. Тьфу, тьфу, тьфу!
   В 1944 году отца Кирилла направили в Ярославскую область, в город Рыбинск.
   Должность, на которую его определили, была приметная - его поставили секретарем к архиепископу Ярославскому и Калининскому Дмитрию Лобанову.
   Приехал он в Рыбинск промозглой весной, когда земля здорово набухла влагой, раскисла, ноги, утонувшие в ней, невозможно было вытащить - уходили в грязь по самые колени. Днем стояла плюсовая температура, ночью минусовая. Люди от таких нездоровых перепадов часто болели.
   Каждый священник должен был в ту пору пройти особую регистрацию в местном комитете по делам религии и получить соответствующее разрешение на проведение служб: а вдруг он враг существующий власти, вдруг затаился, вдруг замышляет покушение на кого-нибудь из вождей?
   Тогда с этим было строго.
   Подвергнут проверке был и отец Кирилл. В решающем, самом последнем разговоре, ему совершенно открыто предложили сотрудничать с НКВД. Ведь к нему как к священнику люди будут приходить на исповедь, искренне каяться в грехах, только вот грехи эти, с точки зрения власти, оставлять безнаказанными было нельзя.
   Батюшка Кирилл молча выслушал человека, сидевшего напротив него за большим начальственным столом, и отрицательно покачал головой:
   - Нет.
   - Как так нет? - тот даже опешил: не ожидал такого ответа. священнику, как всякому советскому человеку, дают почетное поручение, связанное с безопасностью государства, а он от него отказывается...
   - Не могу, - ответил отец Кирилл. - Я священник, а священники не имеют права предавать своих прихожан. Это грех.
   В регистрации и соответственно в приходе, в постоянной службе, ему было отказано. Так отец Кирилл остался без работы. В таких случаях епархия дает "указы" - посылает священника на разовые исполнения своих обязанностей: направляет в одну церковь, потом в другую, затем в третью... Бывало и так, что где-нибудь заболевал батюшка и отец Кирилл подменял его неделю, другую...
   Двенадцатого сентября 1944 года он служил обедню в Рыбинске, в честь перенесения мощей благоверного князя Александра Невского. Это для рыбинцев, для северян вообще очень большой праздник, богослужение было торжественным, и, придя домой, усталый отец Кирилл прилег немного отдохнуть. В этот день шел холодный дождь, он промок по дороге и чувствовал себя неважно.
   Едва забылся, как услышал голос, раздавшийся буквально над самым ухом:
   - Попков!
   Открыл глаза. В комнате стоял незнакомый человек, довольно хорошо одетый, улыбающийся, с приятным лицом, - ничего плохого о человеке с таким лицом не подумаешь. Увидев, что отец Кирилл проснулся, пришелец энергично махнул рукой:
   - Слезай с печи, Попков! Тебя Москва на телефонную станцию, на переговоры вызывает.
   Хоть и ломило кости у батюшки, хоть и требовалось еще немного полежать, он со стоном обулся. Болели ноги. Уже тогда здорово болели ноги.
   Провожатый терпеливо ждал. Жаль тогда отец Кирилл не обратил внимания на эту назойливую терпеливость - молод был, доверчив.
   На улицу вышли вместе. Только что прошелестел очередной дождик, в воздухе почему-то висел запах недавно скошенной травы. Отец Кирилл не удержался от восклицания:
    - Хорошо!
   Провожатый косо глянул на него и промолчал. Прошли два квартала, завернули за угол и там провожатый ткнул пальцем в кирпичный, добротно сложенный дом, сказал:
   - Телефонная станция - там. Придешь туда, назовешься, и тебя соединят с Москвой.
   Сказал это провожатый и исчез. А сзади уже новый провожатый накатывался. Валом. Бежал он скоро - запыхался, из-под кепки на лицо пот сочился.
   - Предъявите ваши документы!
   Отец Кирилл не сразу и понял, что это обращаются к нему, когда понял, остановился, вытащил из кармана справку, выданную ему в епархии. Человек в кепке выхватил справку из рук батюшки.
   - Следуйте за мной!
   Привел он отца Кирилла в местный отдел НКВД. Так батюшка просидел до десяти часов вечера. В десять вечера его провели в задымленный, насквозь прокуренный кабинет. В кабинете находились человек пятнадцать народа, в том числе и районный прокурор.
   - Вы обвиняетесь в антисоветской агитации, - объявил отцу Кириллу старший - человек в сиреневой коверкотовой гимнастерке с новенькими золотыми погонами на плечах. Погоны тогда еще только-только ввели, не все люди разбирались в званиях, не очень разобрался и отец Кирилл.
   - В чем обвиняюсь? - дрогнувшим голосом переспросил он. - В чем конкретно?
   - А это вам расскажет следователь. Подробно.
   ело вел следователь Ершов. Вон сколько лет прошло с той поры, а батюшка до сих пор помнит его фамилию - простую, русскую... Отца Кирилла раздели - заставили снять с себя церковную одежду, в обмен швырнули дырявый брезентовый плащ и поместили в закопченную, пахнущую бедой и грязью камеру. Света в камере не было - только вонючая коптюшка.
   Следователь Ершов оказался человеком крутым, допросы вел жестко, демонстративно поднимал свой железный кулак, крутил им перед лицом подследственного, пускал дым в лицо - в общем, усердно исполнял свои обязанности. Когда писал протокол, то старался поднапихать в текст того, чего не было.
   Отец Кирилл прочитал один из таких протоколов и отрицательно покачал головой:
   - Не было этого!
   - Чего не было?
   - Того, что вы понаписали.
   Следователь это засек и, словно бы подкинутый внезапным шквалом, вскочил со стула:
   - Подписывай!
   Отец Кирилл покачал головой.
   - Не подпишу.
   Ершов ударил его кулаком, удар был скользящий, очень больной - пришелся на висок и ухо. Батюшка Кирилл охнул и повалился под стол.
   Ершов извлек его оттуда.
   - Ты в своей поповской компании хватил немцев и ругал товарища Сталина... Было такое? Хвалил немцев?
   - Нет.
   - Товарища Сталина ругал?
   - Нет.
   Снова последовал удар. Священник опять очутился на полу.
   - Ну!
   Отец Кирилл покачал головой, стер с разбитого рта кровь и угрюмо глянул на следователя:
   - Никогда я не хвалил немцев. Это же наши враги!
   Хоть и не признал отец Кирилл ничего, его приговорил к расстрелу, который заменили десятью годами лагерной "вольницы".
   Сидел он под Ярославлем, в колонии номер 3. Бригада зеков, в которую поместили батюшку, занималась тем, что вязала сети. Чтобы заработать 950 граммов хлеба - суточную зековкую пайку, надо было плести узлы с пяти часов утра до одиннадцати ночи.
   Там, в лагере, отца Кирилла снова отдали под суд - следователь Ершов все-таки докопался, что священник был свидетелем одной из ситуаций, когда собравшиеся ругали Сталина. Раз он об этом никуда не заявил - значит, виноват.
   А дело было так. Первого мая 1944 года священники решили послать в Москву, в Кремль, поздравительную телеграмму. Лично товарищу Сталину. В телеграмме были такие слова: "Желаем Вам одолеть врага, а также желаем многие лета!" Когда обсуждался текст телеграммы, то один из священников, отец Александр Соловьев, сказал:
   - Не "многие лета" ему надо, а "вечную память".
   В общем, за то, что отец Кирилл присутствовал на этом обсуждении, он был вновь приговорен к расстрелу. Расстрел этот заменили новым сроком - двадцатью пятью годами лагерей.
   Хорошо, что хоть священнического сана не лишили - наверное, суд просто не обладал такими полномочиями. Пришлось надеть новую одежду. На спину отцу Кириллу пришпилили номер.
   Он помнит, что когда их колонну подогнали к воротам лагеря в северной Инте, то все зеки буквально светились этими номерами. Проговорил вслух: "Похожи на троллейбусы". Язык у батюшки всегда был острый, он всегда умел и сейчас умеет хорошо говорить.
   Когда у него перед тем, как загнать в барак, спросили: "Каков срок?", он спокойно ответил:
   - До конца Советской власти.
   Все боялись сказать лишнее слово, зажимались, а батюшка не боялся: у всех были сроки пять лет, десять, а у него - двадцать пять. Двадцать пять лет - это как-то не поддавалось осмыслению. Это невозможно было осмыслить, окинуть взором, понять.
   В лагере том, Интинском, и князья находились, и священники, и бравые фронтовые полковники, и актеры с поэтами. У одного была фамилия - батюшка хорошо запомнил, слишком уж она была "пушкинская" - Балда. Из Инты по этапу отец Кирилл попал в Абезь. А там - теснота, нары в три ряда, мордовороты охранники.
   В лагере тайком, вместе с одним священником, справляли службы. Хотя это было очень опасно. Но они не боялись.
   Тем временем не стало Сталина. Пришел Хрущев. Началась так называемая оттепель. Отца Кирилла вызвал к себе начальник спецчасти лагеря.
   - Собирай, Попков, свои манатки, - сказал он, - освобождение пришло.
   Времени было одиннадцать часов ночи. Отец Кирилл не стал ждать утра, подхватил свой матрас, набитый стружкой, вытряс стружку в печку, матрас сдал, как и положено, в каптерку, это имущество числилось за ним.
   Вышел за ворота, телогрейка на нем почти белая, так выгорела, вымокла под снегом и дождем, на спине - темный квадрат от пришивного номера, сапоги, штаны - старые, есть просят. Сел на местный поезд, идущий в Котлас.
   В Котласе первым делом направился в церковь.
   - Дайте хоть "часы" почитать, - попросил он у священника. "Часы" - это молитвы, которые обязательно читают перед литургией.
   - Вы кто? - спросил у него батюшка.
   - Я священник.
   Так отец Кирилл полдня и провел в той церкви. Священник накормил, напоил его, дал телеграмму в Москву, чтобы там отца Кирилла встретили.
   В Москве отца Кирилла назначили на служение в Рязанскую область, в село. К этой поре отец Кирилл уже ходил на костылях, в лагере его парализовало, передвигался он с трудом. Для того чтобы разместиться в том селе, надо было оформить свое пребывание в милиции. Церковь была наполовину разрушена, пол на полметра занесен снегом. Председатель колхоза использовал церковное помещение для своих нужд и отдавать приезжему священнику не собирался. Более того - пригрозил:
   - Поп, вали отсюда, иначе я тебя снова посажу! Не мути мне людей!
   Так и выдавил председатель священника из села - силы были неравные.
   Семнадцать километров шел отец Кирилл на костылях по снегу на станцию...
   Уезжал оттуда в Костромскую область, в село Коктышево псаломщиком, затем переместился в Сибирь. Надо было жить, надо было служить Всевышнему.
   Сейчас на исходе седьмого десятка лет, совершенно обезноживший, отец Кирилл старается быть полезным обществу, церкви, его можно увидеть на воскресных службах в церкви Святителя Филиппа, Митрополита Московского что на Большой Никитской улице.
   В районе, где живет батюшка - недалеко от Масловки, - он собирает подаяния для восстановления Свияжского Свято-Успенского монастыря... Недавно на отца Кирилла напали - беспомощного, прямо на инвалидной коляске, заволокли в кусты, отобрали деньги, собранные для монастыря, в том числе и доллары, с головы сорвали клобук, с шеи сдернули крест. Вместе с деньгами прихватили и справку, в которой значилось, что отец Кирилл является священнослужителем с 1942 года...
   Бедные люди! Не ведают, что творят. Им бы батюшкино мужество. Я уж не говорю о его жизни - прожить такую очень непросто. Но все-таки добрых людей в жизни больше, чем злых, завидующих, раздраженных... На них, добрых людей, батюшка и надеется.