Преодоление

С трагедией несовместим

   По всем медицинским канонам, врачебной науке и практике этот человек вроде бы не ДОЛЖЕН СУЩЕСТВОВАТЬ.

   Владимир Петрович сказал мне по телефону, что от станции метро "Сходненская" до его дома всего пять-семь минут ходьбы.
   Однако шел я от метро около получаса по натуральному катку, который образовался в недавние ноябрьские дни в Москве после неожиданно, как всегда, выпавшего снега. Я долго скользил по Туристской улице и никак не мог найти пятый корпус четвертого дома. Выяснилось наконец, что это далеко от названной мне улицы. Где-то в глубине, почти за квартал. Открылась дверь, и я увидел перед собой невысокого, подтянутого, спортивного телосложения мужчину. Он пожал мне руку, рукопожатие было весьма и весьма крепким, и уже потом я вспомнил его слова, смысл которых вынесен в подзаголовок этого очерка. И понял, что такому спортивному, энергичному человеку и впрямь семь верст - вовсе не крюк.
   Из кухни неслышно, будто балерина, выплыла хрупкая миловидная женщина. Татьяна Ильинична, жена моего героя, несла на подносе чайник и две чашки. И в блюдечке - овсяное печенье. Все это она поставила на журнальный столик и столь же тихо удалилась. В судьбе Владимира Петровича она сыграла едва ли не решающую роль...
   ...Он лежал в больничной палате и вспоминал. Нет, совсем не так, как пишут в дешевых романах и повестях. Жизнь не пролетала перед его замутненным взором со скоростью ракеты. Его мозг работал четко - он, к счастью, поврежден не был. Все остальное... Ну, если говорить честно, он просто-напросто прощался с жизнью. И когда его Танечка, Танюша приходила к нему - а она приходила ежедневно - и кормила его с ложечки, он убеждал ее:
   - Не надо. Не корми три дня, и все само собой образуется. Я получу то, что мне обещают врачи, а ты выйдешь за молодого, красивого.
   Она его не слушала и каждый день приходила к нему, кормила, как ребенка, говорила своим тихим голосом: "Вовка, ты же крепкий парень, у тебя все будет нормально".
   Да, а он вспоминал. Потому что ничего другого ему не оставалось. Изуродован позвоночник, перебита в нем какая-то главная артерия, полностью потеряно зрение, лопнули в ушах перепонки. Не шевелится, не видит, не слышит. Только память осталась...
   Как сон, как прочитанные в далеком детстве книжки. Жили они на Воробьевых горах. Он, Вовка, родился в тридцать девятом. Кто знал тогда, что не надо было рождаться в ту опасную пору? Но он родился. Потом появилась сестренка. Она умерла уже в войну - почему, Владимир Петрович теперь и сам не помнит. Наверное, от всего вместе - от болезни и от голода.
   А отец очень хотел, чтобы была в его семье дочка. Поскольку Петр Дмитриевич был человеком, приписанным к железнодорожному ведомству, то на войну его не взяли. И он не отказался от страстного желания родить дочку. Он был железнодорожным мастером, работал на путях, работа была тяжелая, время, сами понимаете, военное. Однако придет после смены домой и говорит жене:
   - Дочка нужна.
   - Да я же не возражаю, - тихо отвечала жена.
   Но опять родился мальчишка.
   Так повторялось много раз. И в результате шесть парней появились в семье Потаповых. А девочки так и не случилось...
   Все разлетелись, у всех разные судьбы. А часто ли бывает так, чтобы судьбы повторялись? Очень редко, почти никогда.
   Его мозг, хоть и не задетый той страшной аварией, все-таки дает сбой. Картинки в памяти перемешиваются, будто разноцветные стекляшки в детском калейдоскопе.
   Вот они, босые, полураздетые, голодные, идут из школы. Это здесь, в Москве, в Тушине, на берегу речки Сходня. Они видят, что мама держит на руках младшенького, они слышат, что он надрывается в голодном плаче. Она сует ему в рот палец с горсткой соли. Парни поняли, что дома есть нечего. Бросили школьные сумки, пошли на берег речки. Наловили штук пять-шесть пескарей - тогда это было запросто, на колхозном поле, таясь, сорвали пару кочанов капусты, подобрали немного картошки, что осталась после массового сбора урожая. Так и жили.
   Потом другая картина. Вот они, шесть пацанов, голодные и полураздетые, сидят дома. Гулять хочется, а идти на улицу не в чем. Душа поет, тем не менее. А тут отец командует:
   - Банный день!
   Мама наливает в таз горячей воды, нарезает туда ломтиками хозяйственное мыло, взбалтывает. Батя резко окунает мальчишескую башку в таз, потом вытаскивает и опасной бритвой (помните, так назывались инструменты, которыми брились мужчины?) начисто срезает волосы с головы.
   - За мной, скуля, следуют братья. Ну куда тут пойдешь гулять после такой экзекуции?
   Картинки воспоминаний смешиваются, один сюжет наползает на другой, он засыпает, потом пробуждается, затем вновь окунается в бездну полузабытья.
   Все путается в сознании, но эта картина никогда не смазывается.
   Он точно помнит день, число, часы и минуты. Но мне говорить об этом не стал. Заметил лишь, что все произошло в середине восьмидесятых годов. Я не стал настаивать на подробностях, понимая, что так уж его воспитали. Такая была школа, через которую многие из нас прошли.
   Да, эту картинку он видит всегда ясно и отчетливо. Был обычный рабочий день, похожий и на вчерашний, и на тот, который был год и два назад. Он, выпускник двух московских вузов, энергетического и авиационно-технологического, работал на секретном заводе оборонного ведомства. Они испытывали авиационную технику. Испытания в общем-то проходили, как было у них принято говорить, штатно, никаких особых происшествий не случалось. Ну вносили кое-какие корректировки, что-то меняли в чертежах и на стендах. А так - обычная работа.
   И тот день обещал быть обычным. Уже в который раз они испытывали на живучесть и безопасность катапульту. Знаете, что это такое? Это такой агрегат, который может выбросить из самолета то, что нужно выбросить. Мы-то привыкли, и я, грешным делом, думал так же, что катапульта предназначена исключительно для летчика, когда ему нужно покинуть потерявший управление самолет. Они испытывали совершенно другую катапульту.
   Тогда не сообщалось, да и сегодня не очень-то много есть охотников говорить правду о том, сколько трагедий происходит с теми, кто испытывает новейшую авиационную технику. А люди гибли. Сгорали в воздухе лучшие пилоты страны. Об этом не писали в газетах, об этом вообще никто не знал. Кроме больших начальников да тех, кто оставался вдовами и сиротами.
   Что же было?
   А было вот что. Я вам расскажу только об одном эпизоде, причем расскажу не языком инженера-испытателя, а так, как я понял и как, надеюсь, поймете вы.
   ...Как я уже сказал, испытывали катапульту. Особую катапульту. Она была предназначена для отделения ракеты от самолета, который ее нес. Задача была чрезвычайной важности, поскольку ракетоносцы слишком часто гибли. Происходило вот что. Истребитель набирал нужную высоту, в заданном квадрате пилот нажимал соответствующую кнопку. Включался двигатель ракеты, и она уходила на цель. А самолет, который выпускал эту ракету, часто штопором, на огромной скорости, врезался в землю.
   Инженеры разных направлений месяцами ломали головы. Вроде бы все продумано и рассчитано. А люди гибнут. И зря пропадают огромные деньги.
   Тогда, Владимир Петрович то ли не знает, то ли не хочет мне об этом говорить, у кого-то возникла идея: проблема в том, что ракета, выпущенная из МиГа, своим факелом, который рвется из ее хвоста, достаточно, надо сказать, объемным, перекрывает воздухозаборник самолета. Его двигателю нечем дышать. Он, как сердце инфарктника, останавливается. Ракета ушла, воздух вновь пошел, но заведутся ли турбины? Часто бывало так, что и не заводились.
   И тогда придумали вот что. Ракету надо выбросить из плоскости курса самолета, включить ее пусковой двигатель уже тогда, когда самолет будет на другом горизонте.
   Все рассчитали, сделали в высшей степени убедительные чертежи. И начали испытывать. Испытывали серьезно. На одном из полигонов оборудовали площадку, вырыли глубокий котлован, куда должна сбрасываться ракета - не натуральная, понятное дело, а муляж. Испытывали десятки и сотни раз. Все подтверждалось: ракета уходит в сторону, потом идет своим курсом, поражает заданный объект, а самолет, который нес ее, благополучно возвращается на базу.
   В принципе испытания были закончены, никаких сомнений не было. Приехал военпред. Вы знаете, кто это такой? Кто знает, тот знает, а для тех, кто не знает, поясню. Военпреду, головой отвечающему за результаты своей миссии, предоставлено право сказать последнее слово. Именно от него в конечном счете зависело будет дано "добро" на запуск того или иного изделия в массовое производство или нет. В нашей истории события развивались так. Военпреду доложили результаты испытаний, показали журнал, в котором детально фиксировались все этапы работы. Вроде бы все надежно и убедительно. Однако военпред, человек опытный и в силу своей должности гиперосторожный и пунктуальный, попросил испытателей:
   - Давайте еще раз проведем пуск.
   Слово военпреда - закон. Вывели на площадку самолет, закрепили в нем муляж ракеты. Надо заметить, что муляж этот по всем параметрам точно соответствовал настоящей боевой ракете - и по размерам, и по весу. Не было в муляже, понятное дело, только боевого заряда. При испытаниях катапульта выбрасывала громадную болванку в сторону от самолета, она падала в специально оборудованный бункер. Дальше, если бы это была настоящая ракета, она должна запустить свой двигатель и идти на цель. А свободный от опасного соседства самолет мог возвращаться на базу. Короче, главным было отработать безукоризненные действия катапульты. Именно от нее зависело все остальное.
   Итак, они приготовились. Еще раз все проверили. И вот звучит соответствующая команда. Включается катапульта, болванка уходит вниз, и вдруг раздается страшный грохот. Все это произошло в считанные мгновения, никто толком и понять не мог, что же произошло. Да и о каком понимании может идти речь, если все, кто был занят в этот трагический час на испытаниях, оказались раздавленными, изломанными, разбросанными по всей территории полигона?
   Что же все-таки произошло?
   - Произошло то, - Владимир Петрович грустно улыбается, - вероятность чего не превышает одной миллионной доли процента. Как уж так получилось, не могу себе и сегодня объяснить, но один из блоков болванки оказался боевой частью настоящей ракеты. Этот блок, естественно, и взорвался.
   Невероятно, но факт: все остались живы. Правда, все без исключения оказались инвалидами разной степени тяжести.
   Вы уже знаете, что Потапов тогда не хотел жить. Слепой, абсолютно неподвижный, он лежал на больничной койке, дни и ночи превратились для него в сплошной, без границ и переходов, поток безнадежно и бесперспективно текущего времени. Его, конечно, лечили, пичкали разными препаратами, сделали несколько операций. Врачам, однако, было ясно: в этом случае они бессильны. Травмы, полученные Потаповым, оставляли лишь крошечную, почти несуществующую надежду на то, что он еще два-три месяца пролежит без движения, пока сердце и легкие окончательно не выработают свой ресурс, катастрофически таявший.
   Вы знаете также, что его жена, Татьяна Ильинична, не опуская рук билась за жизнь мужа, всем своим существом пытаясь вдохнуть в него веру и надежду. И однажды ее энергетические импульсы зажгли в нем слабый огонек оптимизма. Инженер, привыкший мыслить точными категориями, он как-то в плотном тумане полузабытья, в котором пребывал все эти месяцы, вдруг будто встрепенулся. Едва зародившийся огонек надежды стал быстро разгораться. Человеческий организм, думал Владимир Петрович, - тот же агрегат. Чрезвычайно сложный, тонкий, но все же агрегат. В чем первопричина его неподвижности? Наверное, в том, что нарушено нормальное кровообращение во всех узлах этого агрегата. Надо это дело исправить. Вспомнил все, что знал из физики, химии, математики, электротехники. Стал в уме делать кое-какие расчеты.
   Друзья, которые навещали его ежедневно, помогли осуществить эти расчеты. По его заказу на заводе изготовили целую серию различных массажеров, колец, других подобных изделий из эбонита.
   - Почему именно эбонит? - переспрашивает меня Владимир Петрович. - Но ведь вы тоже, вероятно, знаете, что этот материал обладает мощным электростатическим потенциалом. Поднесите эбонитовую пластину, например, к руке, - он и впрямь касается моей руки небольшим кусочком эбонита. Я почувствовал, будто искры пробежали по коже. - А если к электростатическому эффекту, - продолжает Потапов, - добавить эффект механического воздействия на ваше тело, то кровообращение усилится. Оно не может не усилиться.
   В течение полугода, ежедневно по нескольку часов кряду, жена массировала ему позвоночник, руки и ноги. Массировала изготовленными на заводе эбонитовыми массажерами. Когда она, маленькая и хрупкая, уставала, вахту принимали друзья, бывшие сослуживцы.
   А потом он почувствовал, что сам может. Руки были еще очень слабыми, едва удерживали два легких зубчатых колесика из эбонита, скрепленных осью под определенным углом, который он сам рассчитал. Руки едва держали, но все же держали! Это была победа. Победа над бедой, над самим собой, над безжалостным приговором врачей. Он, Владимир Петрович Потапов, его ум и воля оказались несовместимы с трагедией.
   Из больницы он вышел на своих ногах и своими глазами видел дорогу, по которой шел: зрение тоже почти полностью восстановилось.
   А как же та авария? А ее вроде бы и не было. Случай умело замяли. Иначе многим пришлось бы отвечать. А отвечать никому не хотелось.
   Когда спустя время Потапов пришел в отдел кадров своего завода, чтобы поговорить о дальнейшей судьбе, кадровик сказал ему, что все документы подготовлены: он, Владимир Петрович Потапов, теперь инвалид второй группы. Из истории болезни были изъяты все страницы с записями. Осталась только одна: ОРЗ. И тут же строчка о том, что ему установлена инвалидность.
   Он не злится, не возмущается, только добродушно, правда, с легкой горечью, посмеивается:
   - Вот ведь как, вроде бы слегка продуло на сквознячке - и нате вам, пожалуйста, вторую группу инвалидности.
   Что сейчас? Сейчас он весел и бодр, по-прежнему тренирует себя своими приспособлениями. К врачам - ни ногой! Не потому, что в обиде на них, а просто потому, что не видит надобности в обращении к ним. Он любит петь, у него богатая коллекция дисков, почти весь Высоцкий. Не пьет, не курит. Много ходит. У них с Татьяной Ильиничной двое взрослых детей - сын и дочь, двое внуков.
   При прощании Владимир Петрович пожелал мне здоровья, заметив при этом, что все остальное - мелочи, на которые не стоит обращать внимания. Наверное, ему виднее.