Преодоление

В двух шагах от рая

   Диагноз "рак" для многих звучит как приговор. Но это только начало борьбы за жизнь.

КАТАСТРОФА

   Блаженно незнание! Моя прежняя жизнь уже рухнула, но я еще не знала об этом. Уже вошел в палату врач, уже, прислонившись к стене, но как-то внутренне подобравшись и внимательно глядя в лицо, говорил о чем-то незначительном, а я слышала только слова и не замечала взгляда...
   И вот он произнес: "Вам придется съездить в пензенскую больницу".
   Блаженство незнания обернулось самообманом. Потому что моя реакция была мгновенной и однозначной: "Не в онкологию?"
   Сергей Робертович осторожно кивнул. И я поняла, что подозревала это уже полгода.
   Новая жизнь началась с мысли, как рассказать о своем диагнозе дочке. Цвел май, зеленели свежестью над прудом старые ивы. Здоровались люди. А я - я чувствовала странную отрешенность от мира, словно уже не принадлежала ему. Я шла домой, и главной проблемой сейчас было - что соврать. Чтобы постепенно. Чтобы дочь привыкла прежде, чем будет вынесен окончательный приговор. Ведь для нее, как и для меня, как и для тысяч других слова "рак" и "смерть" по сути означали одно и то же. Оставалось только достойно принять исполнение приговора. Почему-то это казалось самым важным.
   Будучи с детства убежденной христианкой, я всю жизнь прятала свой нательный крестик - сначала боясь, а потом стесняясь носить его открыто. Теперь надела, как положено, поклявшись не снимать никогда. Перед отъездом приняла благословение, впервые встав для этого на колени.
   Первое, что меня поразило в конце долгой дороги - это огромность Онкоцентра. Но мысль мелькнула - и погасла. Потом я мельком заглянула в ненужную мне пока регистратуру. Большое, но тесное от обилия стеллажей помещение было забито тысячами историй болезни. Мелькнуло новое: ведь истории умерших убирают. Значит, все эти люди живы?!
   Вообще, события тех дней смешались у меня в голове, как в калейдоскопе, и только с большим трудом, ради тех, кому еще предстоит пройти мой крестный путь, я постаралась восстановить их.

ВОСЬМОЙ ЭТАЖ

   На пороге приемного отделения меня встретила женщина с просветленным намоленным лицом, проводила на восьмой этаж, где мне предстояло лечиться, в лифте спросила имя и вдруг, не обращая внимания на остальных, вслух попросила Господа благословить меня и разрушить мою болезнь...
   ...Моим врачом оказался заведующий отделением Михаил Николаевич Кустов, с которым я уже успела познакомиться на приеме. Повезло с соседкой по палате: внешне спокойная, милая женщина Валя ждала своего приговора, как недавно ждала его я. Правда, ее диагноз обещал быть отрицательным, но кто знает, что переживала она на самом деле? Мы быстро подружились, я рассказала ей о своих страхах, Валя заверила, что на операционном столе здесь не умирают. Как и многих, Валю привели в эту больницу домашние беды: начал изменять муж, сын попал в лапы сектантов. Мальчишку она спасла, мужа приструнила, но заплатила за это своим здоровьем. Впоследствии выяснилось, что беда привела в онкологию многих. Одна женщина два года переживала медленное умирание любимого мужа, у другой разбился на мотоцикле внук, третья разорилась... Да плюс не лучшая экологическая обстановка в области. В результате только через гинекологическое отделение Онкоцентра ежемесячно проходят десятки женщин. А ведь кроме гинекологии здесь несколько других отделений - и хирургия, и урология, и гематология, и бог знает, что еще. Но самое страшное - специальное отделение для детей, и оно никогда не пустует...
   - Привыкайте, - сказал мне Кустов в первый день.
   И двое суток меня никто не трогал, пришлось только сделать некоторые дополнительные анализы для операции. Я много бывала на улице, а в коридорах отделения видела спокойных женщин, никто ни на что не жаловался, никто не умирал. Каждое утро, кроме выходных и среды, увозили на каталках в операционную то одну, а то двух-трех женщин, закутанных в белое. Увозили на грузовом лифте, словно вещи, но это было здесь обыденным делом, и я привыкала ко всему со странной быстротой, по-прежнему боясь одного - не проснуться после наркоза. Спокойному неприятию неизбежного во многом способствовала Валя. Она рассказала, как Иришка и 85-летняя баба Зина из соседней палаты устроили накануне Иришкиной операции вечер романса и пели на два голоса сложнейшие вещи. Как та же баба Зина настояла на операции: врачи из-за возраста боялись браться за нее.
   Двое суток спустя во время обхода Кустов спросил меня:
   - Ну что, привыкла?
   - Привыкла! - бордо ответила я.
   - Ну, тогда - завтра на операцию!
   Остаток дня прошел в хлопотах. Предстояло найти сиделку на первые трое суток - ухаживать за мной было некому. Мне порекомендовали санитарку Наташу Прыткову - ухаживая за послеоперационными, она, бывает, живет в больнице сутками. До операции я совсем не знала ее, зато потом сто раз поблагодарила судьбу, пославшую мне в нянечки именно Наташу.
   А пока, несмотря на решимость и хлопоты, ужас леденил изнутри, и я с удивлением смотрела на Аню, которую завтра должны были оперировать одновременно со мной. Она нисколько этого не боялась. Но она ведь и не умирала от аллергии!.. Пришел побеседовать со мной анестезиолог Вадим Владимирович Ажнакин, я объяснила ему ситуацию и свои опасения, он обещал все это учесть. А затем я сделала то, что задумала, едва увидев ту женщину из приемного покоя: нашла ее и попросила за меня молиться.
   - А мы помолимся вместе! - сказала Нина Николаевна и, улучив свободную минуту, пришла в нашу палату.
   Так мы с Валей узнали потрясающую историю этой женщины.
   Много лет назад умерла от саркомы ее единственная 11-летняя дочь. В те времена больных детей не посещал, как сейчас, почти ежедневно, священник. Но перед смертью девочка каким-то образом совершенно самостоятельно пришла к вере в Бога, полюбила Христа, много молилась и умерла, ожидая с Ним встречи. Это потрясло и подтолкнуло к религии мать. Нина Николаевна стала читать Библию и пошла работать туда, где умирала ее дочка. Несколько лет подряд, видя изо дня в день страдания детей, она переживала собственную драму. Женщину перевели в приемный покой, однако она дала обет продолжать служение, подбадривая больных Божьим словом. Благословением встречает она каждого. И многие, как и я, приглашают ее в критические минуты научить молитве.
   ...Все трое - Нина Николаевна, я и Валя стояли на коленях перед открытым окном, смотрели на летящие облака и повторяли слова молитвы. Я не видела в онкологии ни одной христианки без креста. А сейчас мы с Валей снова отдавали себя в руки Бога. А где-то через час случилось крошечное событие, которое уже после я расценила как ответ на свою молитву.
   Впереди меня шел по коридору Кустов. Я смотрела ему вслед, в спину - и было в нем столько какой-то странной мощи, что я вдруг поняла: этот мужик не даст умереть. И не только из-за своего мастерства, о котором много говорили больные и сестры. Собственно, охватившее меня чувство надежности даже трудно объяснить. Просто я поверила в этого человека. И неожиданное озарение позволило мне достичь того, что сам Михаил Николаевич считает главным для успеха: теперь я была вдвоем с врачом против оставленной в одиночестве болезни. Это мгновение стало переломным. Страх исчез. Я спокойно, без всяких таблеток спала ночь, а утром спокойно дала погрузить себя на каталку...
   ...Первый шок прошел, операция, которой я боялась как огня, миновала благополучно. Кустов сказал, что химиотерапия мне в любом случае не грозит, - и я начала стремительно оживать. А вместе с тем возобновился и интерес к окружающему - в первую очередь, к месту, в которое я попала. Вспомнилась и та громадная картотека в регистратуре. Сколько нас, с перевернутыми в одночасье судьбами?
   Существует статистика выживаемости - по градациям в зависимости от заболевания и стадии болезни. Самое важное и трудное - прожить первый послеоперационный год. В среднем в этот роковой год умирает 27 процентов заболевших, но на начальных стадиях - меньше. А есть виды рака, при которых на четвертой стадии гаснет на первом году до 80 процентов прооперированных. Вот почему медики так настаивают на профосмотрах: чем раньше обнаружилась болезнь, тем больше шансов выжить. Ну а если выдержишь, сбережешься пять лет, то, как сказала одна из медсестер, умрешь в старости от другой болезни. И еще.
   - Слушайте врачей, а не больных! - наказывал мне при первом знакомстве Кустов.
    Оказалось, что примерно за неделю до моего появления на восьмом этаже случилось ЧП. Поступила женщина с больным сердцем. Не слишком умная соседка по палате порассказала ей ужасов - и ночью накануне операции женщина умерла от инфаркта. Немудрено, что Кустов однажды признался: "Я ведь до сих пор каждой операции боюсь!"
   Дело в том, что хотя рак, к несчастью, стремительно молодеет, он остается болезнью пожилых людей. А это значит, что каждая операция осложнена какими-то попутными заболеваниями. Да и сами по себе операции очень сложны, операционное поле составляет сантиметры с десятками миллиметровых сосудов, и нельзя оставить один и хотя бы повредить другой...
   ...Операцию мне сделали в последний день весны. Теперь я с волнением ждала окончательного диагноза - подтверждения стадии болезни. Кажется, мне повезло и ее захватили в начале.
   Отделение на 30 коек постепенно пустело - кого-то без дополнительных процедур отпускали домой, кого-то - на "лучи" или на "химию". У таких подозревали, как я понимаю, возможность появления метастазов. Медики не любят говорить об этом, - собственно, медсестрам даже запрещено, врачи же сообщают лишь самое необходимое и подробно отвечают только на прямой вопрос самого больного.
   Я никаких прямых вопросов, кроме необходимого минимума, задавать не собиралась. В конце концов подтвердилась моя первая стадия, и Кустов направил меня на лучевую терапию. Значит, согласно местному фольклору, который я в данном случае сочла более безобидным, чем истина, где-то во мне могла сидеть "бешеная клетка" - источник дальнейших осложнений. И эту клетку теперь надо было "забить". Вообще-то, как любой нормальный человек, я предпочла бы в данной ситуации быть полностью обманутой и не знать о своей болезни. Сказали бы, что у меня только подозрение на рак, только предпосылки к нему - я бы поверила с полнейшим счастьем. Ведь, моя бабушка, потеряв две три пораженного раком кишечника, безмятежно прожила потом еще 35 лет, не зная правды. А если бы знала? Я спросила Кустова, почему теперь медики так жестоко честны с больными. И услышала неожиданное:
   - Рак никогда не был абсолютно смертельной болезнью. Но считалось именно так - поскольку правда о заболевании вскрывалась только после смерти больного, хотя рядом продолжали жить еще десять. Отсюда и ужас перед этой болезнью. А ведь на самом деле надо просто вовремя проходить профосмотры, начинать лечиться. Но до сих пор рак остается как бы сезонной болезнью. Вот, началось лето - и отделение пустеет. Больные, которых надо немедленно оперировать, занимаются сейчас огородами под палящим солнцем, что им абсолютно противопоказано, и те, у кого сегодня начальная или первая стадия, придут осенью уже со второй или третьей. Кроме того, возникнет очередь на койку, и люди снова, уже не по своей вине, будут терять драгоценное время...
   Человечность и мужество соседствовали с предательством. Одну из женщин, узнав, что у нее рак, муж со свекровью выгнали из дома. Многих поддерживали взрослые дети, и нередко выходило так, что все заботы падали на одного из двоих-троих, а остальные самоустранялись.
   ...А пока я ехала домой "на побывку". Через неделю мне предстояло вернуться в радиологию - в "бункер", как называют в нашем народе это приземистое двухэтажное здание с решетками на узких окнах. В момент моей выписки с восьмого этажа там не было мест.

БУНКЕР

   По дороге домой и обратно мне встретились на шоссе три разбитые машины. Две влетели друг в друга на полном ходу, пострадавших уже увезли - и вряд ли живыми. Третья ткнулась носом в дерево, хозяин был жив и даже держался на ногах, но кровь с него лила, кажется, начиная с макушки. За минуту до катастрофы все эти люди наверняка были здоровы. Судьба выбрала их так же слепо, как и меня, просто сюрпризы приготовила разные...
   Я уже не чувствовала ужаса перед своей болезнью. Помогли и беседа с Кустовым, и сама обстановка восьмого этажа, смиренное мужество больных женщин.
   В приемной, через которую мне снова предстояло пройти, меня встретила и узнала Нина Николаевна. Идти пришлось недолго: я насчитала девять поворотов. В какой-то момент девятиэтажка кончилась, и ее привычные стены сменились чем-то давящим, словно стены пещеры. Так непостижимым образом действует на непривычного человека двухметровая толщина стен радиологии, даже если он не знает о ней. Исчезли родные острые углы, повороты стали округлыми. На дверях появились таблички с настоятельной просьбой закрывать дверь, знаки радиационной опасности. В конце концов мы очутились в начале длинного прохладного коридора, никогда не видевшего солнца. Это было мое новое отделение.
   В палате, куда меня определили, спешно собиралась домой какая-то женщина. Спешка была неудивительной - давили потолок, стены, узкие окна почти под самым потолком, забранные решеткой и занавешенные непрозрачной шторой. После жизнерадостной обстановки восьмого этажа внутренность бункера казалась уже даже не бункером - казематом.
   Эту мысль пришлось удавить в зародыше. Бункер так бункер. Мне не приходится выбирать, а потому надо смириться и перестать замечать его гнетущую обстановку. Я приехала лечиться. На месяц, а то и больше, бункер станет моим домом. И нельзя этому "дому" позволить раздавить себя. Удивительно, но уже к вечеру я перестала замечать давление стен и отсутствие солнечного света. Мне предстояло облучаться ровно месяц и по облегченной программе.
   ...Лечили здесь, как и в гинекологии, одинаково и богатых, и бедных. После наезда родственников многие щедро делились продуктами с теми, кто никого не ждал и жил только на больничном. Пары из палат устраивали у себя маленький коммунизм, делясь все необходимым и, если надо, одалживали друг другу деньги. Ожоги и другие неприятности интимного характера начинались у большинства женщин после первых же облучений. К концу лечения таяли и терпение, и физические силы. Обострялись "родные" болезни. В какой-то мере все это сглаживается участием медперсонала: все, как могли, скрашивали нашу жизнь, потакали маленьким слабостям и говорили, говорили при каждом удобном случае, что рак - это не приговор. Просто жизнь теперь будет другая. Нельзя на солнце, нельзя в горячую баню, нельзя грелку. Нельзя прислоняться в мороз к горячей печи. Но главное - нельзя жить в ожидании смерти. Надо просто жить и радоваться каждому дню, - и при этом строго следить за собой, выполнять предписания врачей, - и глядишь, действительно, даже несмотря на тяжелую стадию, умрешь в старости от другой болезни.
   Правда, не все зависит от самого больного. Через палату от меня лежала женщина с метастазами, возникшими после того, как разбился на мотоцикле ее сын. До этого она два года чувствовала себя прекрасно и даже вернулась к работе. Да и вообще, рак непредсказуем. На облучения ходила молоденькая женщина с метастазами. Очаг болезни, сколько ни искали, у нее не сумели найти... Но зато рассказывали подлинные истории о живых и практически здоровых с огромными метастазами в животе - на последней стадии рака. Я лично знала женщину, которую "списали" с первой группой и невнятным от жалости пожеланием здоровья еще пять лет назад, и все эти пять лет она жила, как обычная крестьянка, жарилась под солнцем на огороде, держала скотину, пастушила, таскала на себе издалека воду для хозяйства, ходила в лес по грибы... В общей сложности она прожила с раком 20 лет и могла бы жить дальше...
   Первые три недели в бункере обернулись для меня почти курортом. Наступала жара - и тут мы, больные, впервые оценили и толстые стены, и окна под потолком, и непрозрачные шторы. Стоило войти в наше отделение - и мы окунались в желанную прохладу. Не хватало только одиночества - и по утрам, после облучения, я уходила на улицу и подолгу сидела где-нибудь в прохладном закутке, которых множество при бездействующих запасных выходах из огромного здания. Шло лето, я жалела, что провожу его в больнице, и тут же вынуждена была признать, что давно не наслаждалась им так полно. Несмотря на жесткий больничный режим, я была свободна - и от ожиданий, и от обязанностей, и от надежд, но главное - от страха смерти. Ужас давно заменило смирение перед судьбой - и это смирение имело двоякий смысл. Во-первых, я встретила в бункере свой 51-й день рождения и должна была признать, что многое успела, например, вырастила детей, которые теперь вполне без меня обойдутся. А уже если обойдутся дети, то остальной мир моего отсутствия просто не заметит.
   Я много работала и много любила, знала беды и праздники. Вокруг было немало женщин гораздо моложе меня. И если мне пережитого, а главное, сделанного, казалось мало - то в конечном счете судим об этом не мы, а судьба. Кроме того, масса людей в Онкоцентре, да еще и до того, как я сюда попала, говорили об одном и том же: ты напишешь об этом? Напиши! И, может быть, Бог знал, что делал, заставив журналиста пройти через это чистилище в двух шагах от рая. "Напишите! - говорили медсестры и больные. - Ведь каждый, кому ставят этот диагноз, переживает шок незнания. Каждый считает себя обреченным и в результате внутренне готовится к смерти, облегчая ей путь. Скажите людям, что этот диагноз - не приговор, а начало борьбы за жизнь, которая до сих пор казалась естественной и бесконечной..." Так кто мне мешает послушать всех этих людей и действительно написать обо всем, что я пережила, со всей искренностью, на какую я только способна? И ведь это-то я наверняка успею!
   Все это было во-первых. Но было еще и во-вторых. Смирение всегда оказывалось для меня, а может быть, и для других, первым шагом в борьбе. В данном случае ужас перед смертью, этот вполне материальный яд, вдруг перестал меня отравлять. Исчез реальный отрицательный фактор - и появилась дополнительная лазейка надежде. Но не о надежде я думала в те дни. Близость смерти сделала меня другим человеком. Всю жизнь я гнала время, жила от события к событию, лишь изредка ощущая себя самое в их потоке. Теперь гнать было некуда, и каждый миг бытия приобрел огромную самостоятельную ценность. Исчезли мои обязанности перед миром - и я осталась наедине с ним, я - и мир, две равноценные единицы мироздания: ведь мой мир существует только потому, что я его вижу. И я могла выбирать, на что смотреть и как долго это делать. И наблюдала, как распускаются, набирают силу незнакомые цветы на больничных клумбах, кормила птиц и смотрела на облака. Они неслись куда-то по небу, а я смотрела на них безмятежно, как в детстве, и знала, что это счастье, возможно, оплачено жизнью, и соглашалась на такую цену. А для птиц я устроила столовую на широких ступенях одного из запасных выходов девятиэтажки. Собирала несъеденные хлеб и перловку и каждый день рассыпала их по ступеням. Рядом стояла лавочка в тенечке - я садилась и наблюдала. Первыми прилетали голуби - я звала их, и они знали, кто здесь главный. С боязливым нахальством шныряли между ними воробьи. Опасливо приближались то ли грачи, то ли вороны - вылитые телевизионные Каркуши. Еды хватало всем, последние крошки исчезали со ступеней минут через 15-20. Это было время наслаждения птичьим театром. А потом они улетали - и вслед за ними я поднимала голову к небу... Столько отняв, болезнь вернула мне - меня. Боже, как давно мы не встречались!..
   Много раз, проходя мимо палат, где лежали старушки, я слышала молитвенные песнопения. И вдруг меня буквально вытащили из палаты к общему столику в коридоре: "Ну-ка, пошли на спевку!"
   Здесь уже были практически все. И все, кроме меня, знали, кто заведет песню. И вот, в этом бункере, страшном для здоровых, никогда не видящим солнца, из груди женщины, лишенной женского естества, облученной до радиационных ожогов, вырвался и полетел по пронизанному радиацией коридору первый звук: "Что стоишь, качаясь..."
   Как она пела! К ней присоединились другие - и бабушки-молельщицы, и те, кому жить, и те, кому не выжить. Не пир среди чумы - это пели не сломленные радиацией женские души. Бессмертные и преисполненные любви.
   ...А между тем мне становилось все хуже. Настал день, когда я не смогла выйти к птицам и небу. У меня перестали расти волосы, я больше не видела снов, а однажды промучилась от ожогов целую ночь напролет. Но зато все меньше дней осталось до дома.
   За два дня до выписки последствия завершающих сеансов облучения казались невыносимыми, мне всерьез захотелось сбежать. Но это оказалось невозможным - я чувствовала, что вряд ли смогу работать, как раньше, а самовольное прерывание лечения означало отказ от группы инвалидности. Кроме того, я помнила свою клятву вынести все.
   Отходняк от радиации оказался покруче самого поганого похмелья. Ожоги, язвы на слизистой, совершенно расстроенный кишечник и так далее, и так далее. Как результат - расходы на лекарства, а ко всему еще страшная слабость. У кого-то все это проходит через два месяца, у кого-то - через полгода. Почти все забиваются в свои родные углы и не имеют сил даже для прогулок.
   Но еще Кустов сказал, что мы остаемся нормальными людьми, и чтобы восстановиться, должны делать что-то, что нам по силам. С первых дней я стала готовить. Но вот писать... Даже думать об этом не могла примерно с месяц. Потом вернулись сны, начали расти волосы - и однажды, несмотря на головную боль, меня потянуло к бумаге. Самое страшное не состоялось: я не утратила способности писать. Постепенно приходит в норму и все остальное.
   На соседней улице живут две женщины, перенесшие мою болезнь - одна шесть лет, другая десять. Живут и больные с другими видами рака. Может быть, повезет и мне. Я очень на это надеюсь...