Профессия - мама

Пусть улыбается солнце

   Ради своего сына она стала и мамой и бабушкой для чужих девочек.

   В тот вечер шел дождь. Надежда Николаевна стояла у окна в ожидании старшего сына. Борис должен был вернуться из города, куда поутру на "скорой помощи" отвезли ее младшего Николеньку. Отвезли с тяжелым сердечным приступом. Она припомнила, как соседский Васька с рыжими вихрами из-под кепки и незнакомый фельдшер осторожно несли носилки к машине, как метнулась она к сыну, но ее удержали.
   - Береги детей┘ - она не узнала его голоса.
   И вот вечер. И косой, холодный дождь, вымокшая собака с печальными глазами, одна-единственная на пустынной деревенской улице.
   - Надо было мне с ним ехать, - сказала она сама себе вслух.
   И подивилась тишине в доме. Когда-то этой самой тишины ей хотелось. Уставала от ребячьего гомона, бесконечных вопросов, возни и шумных игр. Семья была большой и дружной. Но вот ведь время-то как летит. Подрастали сыновья и один за другим уезжали из родительского дома. Вроде отправлялись учиться, профессию получать, а выходило, что насовсем покидали родные края. Три сына, и все городские профессии выбрали. Борис окончил технологический институт, но по специальности не работал, в какой-то фирме крутился. Виктор, средний сын, по морям плавает, мечту детскую в жизнь воплотил. За них у Надежды Николаевны душа спокойна, все как-то устроилось. И на работе, и в семейной жизни. А вот Николай, который для нее все тот же светлоголовый, тихий Николенька, ее постоянная тревога.
   Дождь все шел и шел. Она не отходила от окон до самой темноты. И только когда уже вся улица погрузилась во тьму, с досадой задернула занавески. Борис, уехавший с младшим братом в больницу, не возвращался. А потом наступила ночь. Долгая, тревожная, бессонная. Бродила по дому будто привидение. Второй год, как осталась она вдовой. Степана, ее мужа и единственную ее любовь, похоронили в самый канун его именин. Сердце. Теперь вот Николенька. Припомнилось ей, как ждали они со Степаном дочку, как лелеяли их надеждами деревенские знахарки, уверяли, что по всем приметам у них девочка должна родиться. А родился белобрысый пацанчик с огромными синими глазами. Заплакала она, не видать ей дочки, не плести косички, не наряжать в веселенькие сарафанчики. А муж рукой машет, ничего, мол, не печалься, внучек дождемся. Год за годом, выросли мальчишки, разлетелись из отцовского дома, свадьбы отыграли. Внуки родились. И тоже мальчишки. Дольше всех Николай не женился. До армии была у него девчонка, своя, деревенская. Но что-то не заладилось у них. И прежде, чем ему на гражданку вернуться, Нина, так звали ее, вышла замуж. Николай домой не вернулся, прислал матери красивую открытку, в которой сообщил, что решил поехать с другом на Дальний Восток. Там собирался неплохо заработать.
   Надежда Николаевна сидела на не разобранной постели и припоминала все, что касалось ее младшего сына.
   Итак, денег больших он не заработал, зато, на третьем году жизни в Уссурийске, прислал ей коротенькое письмо, в котором как бы про между делом сообщил, что стал женатым. О невесте, то есть о жене, писал скупо. Только и узнали они с отцом, что зовут ее Даша. Отправили они ему в ответ посылку. Для Даши она положила шарф, который сама вязала из овечьей шерсти. Обидно ей было, что вот так, без свадьбы, без благословения родительского, но что поделаешь. Каждый сам свою судьбу проживает. Николай с женой хотели приехать погостить в мае.
   "Мам, жди нас, когда черемуха зацветет", - написал он ей.
   Она и ждала. Особенно тщательно убиралась к пасхе, вместе с соседской девчонкой Маринкой, которая вызвалась ей помочь, мыла потолки, стены, побелила почерневшую за зиму печку в кухне. Хотелось встретить сноху в прибранном доме. Но Даши она так и не увидела.
   Николай приехал в конце июня, худой, постаревший, с мукой в глазах. Обнял мать, потом сел за стол и попросил выпить. Принесла Надежда Николаевна ему в ковше из чулана яблочной самогонки.
   Выпил он, потом, увидев в глазах матери вопрос, проговорил в сторону: "Нет больше Даши".
   Только потом узнала она о том, что встретил и полюбил Николай в таежных местах молодую женщину с милой улыбкой и тихим голосом. Работала она в библиотеке, жила на квартире у одинокой бабушки. И главное, о чем не сообщал ей сын, воспитывала Даша двух дочек-близняшек. Николаю девчушки не помеха. Полюбил, это главное. Матери о детях не сообщал, разве в письме объяснишь, что на сердце творится. Вот когда они с Дашей приедут, тогда и поговорят, а к тому времени уж и свой народится┘ Но все обернулось трагически. Беременность осложнилась почечным гидронефрозом. Руки и ноги Даши стали походить на бревна, врачи забили тревогу и потребовали прервать беременность. Но она и слышать не хотела об этом.
   Все случилось очень быстро, страшно быстро.
   - Ты это, того, - встретил Николай у своего дома друга, - не волнуйся┘
   Рванулся Николай в квартиру, а там Дашина подруга в черном платке, бабушка незнакомая, икона в переднем углу и свеча зажженная.
   - Почки, говорят, отказали, - услышал Николай.
   После похорон оставил он девчонок на Дашину подругу, а сам на родину к матери отправился. Сколько лет не видел.
   Припомнила она лицо Николая, когда тот о жене своей рассказывал, больно ей стало. Боль детей больнее своей боли. Какая мать хоть однажды да не восклицала в отчаянии над заболевшим ребенком: "Лучше бы мне заболеть".

   В общем, старалась она помочь пережить сыну постигшее его горе, и словом помогала, и делами по хозяйству отвлекала. Работа - лучшее лекарство. Только видела она, что все время сын думает о чем-то, что-то его терзает.
   Спрашивает, а в ответ молчание.
   - Не поняла я, глупая, - рассказывала она мне, когда однажды журналистская судьба привела меня к ней в дом, - что думает он о детях, об Анечке и Аллочке. Хоть и не успел он их удочерить, но они его уже папой называли.
   Но вернемся к той ночи, когда она ходит по пустому дому и думает, думает о сыне.
   - Помоги, Господи, - остановилась перед иконой, - помоги.
   За окном забрезжил рассвет, мокрые крыши соседских домов постепенно меняли свои очертания.
   - Лишь бы он выжил, - сказала она самой себе и вновь приклеилась к окну.
   Утро уверенно сменяло ночь.
   - Не переживай, Николаевна, - заглянула к ней в дом почтальонка Вера, - поправится твой сын.
   Вслед за ней в комнату вошел Борис: "Самое страшное позади, мама. С того света Николая вернули. Месяц, другой полечат".
   Бухнулось радостно сердце. Поправится сын. А на душе тревога не проходящая. С чего бы это? Но вдруг так ясно осознала. Девочки, дочки Дашины.
   Хотела об этом с Борисом поговорить, да он прямо одетый на диване уснул. Да и чего говорить, самой решение принимать нужно.
   - В ту самую ночь, - рассказывала она мне позднее, - и приняла я решение, девочек сюда привезти. Какая беда, что по крови они мне не родные, судьба свела, значит, так тому и быть.
   Прилегла она на постель и уснула, почти что счастливая. А на другой день в больничной палате Надежда Николаевна сыну о своем решении сообщила. Тот даже не поверил. Оказывается, он сам все время об этом думал, не хотелось ему с девчонками расставаться, но и страшно было, как он один-то. Боялся, что и мать его не поймет. Время-то сейчас другое, своих детей иные бросают, а тут чужие. Проговорили они столько, сколько врачи позволили, а еще через пару дней Надежда Николаевна отправилась в дорогу за внучками. Борис отослал телеграмму на свою фирму, отпуска попросил и вместе с матерью в дорогу собрался.
   - Ну что, едешь? - заглянула к ним в дом соседка Мария. - Хорошо подумала?
   Накануне она вроде бы и отговаривала ее от этого шага, не на день детей берешь. А тут с утра пораньше прибежала. В руке узелок с горячими пирожками, рядышком девчоночка с тоненькими косицами жмется, внучка ее, Танюшка. Глянула Надежда Николаевна на Танюшку, сердце чаще застучало, должно быть, Дашины дочки примерно такие же, по пятому году им. Подумала так, соседскую девчоночку обняла и заплакала. Еще не видя их и не зная, она готова была полюбить их всем сердцем.
    - Мам, ну мы едем или нет, - поторопил ее Борис.
   - Едем, едем, - подхватила она его слова и вышла из дома.
   Уже в поезде, когда за окном замелькали огни придорожных станций, думала о том, что по-другому поступить она просто не могла. Николай любил Дашу, она любила Николая, Даша любила своих девчонок. Так что, как ни прикинь, все они связаны любовью. А любовь - это прежде всего ответственность. Не стало Даши, так Николай отвечает за судьбу девочек, он должен все сделать, чтобы они были счастливы. А она, как его мать, ему поможет. Мысли были громоздкими, но на сердце было легко. За внучками ехала.
   - Вот так все и было, - Надежда Николаевна Солдатова из небольшой деревни с ласковым названием "Полюшко" улыбается мне и одновременно щелкает спицами. Заглянувшее осеннее солнышко цепляется за блестящие спицы и кажется, что детский носочек вяжется из золотых нитей.
   - Вот, - продолжает она, - Анечке связала, теперь Аллочке довязываю. Холодно уже.
   - Расскажите о встрече, - прошу я ее, мне очень хочется узнать, как встретились эти теперь уже по-настоящему родные люди.
   Задумалась Надежда Николаевна, потом встала со стула и вышла в соседнюю комнату, там, где стояли две кроватки с веселенькими лоскутными покрывалами, где успела я заметить полку с игрушками и стену, украшенную детскими рисунками.
   - Вот, - протягивает мне она, - смотрите.
   В ее руках несколько листочков из альбома. Черные изломанные линии, тоненькое деревце, почти упавшее на бок, и солнышко с крупными каплями слез. Холодом, печалью повеяло от этого рисунка. А вот еще. Дождь, забор, большая яма┘
   - Видите, что у них на душе творилось, - на лице простой женщины появляются слезы. - Так разве могли они меня встретить с радостью. Только-только жить начали, а на них беда свалилась. И взрослому сиротство тяжело, а детям каково?

   На мои вопросы Надежда Николаевна вопросами отвечает. Я ее понимаю. А она снова задумывается. Видно, вспоминает, как переступила порог незнакомого дома, как часто стучало сердце, как не хватало дыхания, как боялась сделать что-то не так, или сказать что-то не то. Как увидела две пары глаз, голубых, будто лесные незабудки, и вопрос в них: кто ты?
   И ответ: "Я ваша бабушка, к папе поедем".
   Бросились девчушки к ней, прижала она их, легеньких, пахнущих чем-то сладким, и поняла, что жизнь ее отныне принадлежит им┘
   - Только бы здоровья хватило, - говорит она мне, - жизнь сейчас такая непростая, трудно без опоры человеку правильным вырасти.
   Вы знаете, сколько я ни встречаюсь с самыми разными людьми, меня всегда поражают такие вот простые на первый взгляд женщины. Поражают своей самоотверженностью, житейской мудростью, добротой, есть в них какой-то стержень, который не в силах сломать ничему. Не жалуются они на судьбу, не ищут виноватых, сами борются с трудностями. И почти всегда выходят победителями. Ведь и ей непросто пришлось, до детского сердца достучаться надо было. Верно, на таких вот и земля наша держится.
   - Ой, кажется, они едут, - Надежда Николаевна поправила платок, лицо ее озарилось радостью. - Я сейчас.
    Рассыпались по столу детские рисунки. Радуга во весь лист, цветок размером выше дома, солнышко с улыбкой, оранжевый кот и синий кролик┘
   Нет больше черных красок, нет сиротства и одиночества.
   - Бабушка, бабушка, а мы тебе букет из рябины, - звенят детские голоса в доме Солдатовых, жизнь продолжается.