Все позволяемо, но не все позволено

С ним можно говорить о самых загадочных исторических преступлениях, о дворцовых интригах, о Сталине, Гитлере, Наполеоне. Но и первую очередь он - человек, написавший очень много пьес про любовь. И кто, как не он, знает, о любови все.

   - Эдвард Станиславович, по Москве одно время гуляла шутливая фраза: "Эдвард Радзинский знает про любовь все, а что он не знает, того другим и подавно не надо знать". Невольно напрашивается вопрос, что для вас означает словосочетание "мужчина и женщина"?
   - Если говорить банально, то это бой. "И роковое их слиянье и поединок роковой". Раньше самым главным был именно поединок. Попытка двух людей - мужчины и женщины - прийти друг к другу. Лично мне это всегда казалось трагичным.
   - Героиня Моэма в "Круге" говорит: "Трагедия любви в невозможности ее сохранить". Вы это имеете в виду, когда говорите о трагизме?
   - Нет. Мне казалось, что гармония наказуема. Поэтому практически все мои произведения о любви заканчивались смертью. "104 страницы про любовь" заканчивается смертью. В пьесе просматривается фраза Оскара Уайльда: "Мы убиваем тех, кого любим. Кто трус - поцелуем, кто смелый - ножом. Но так или иначе мы убиваем всех, кого любим".
   Ощущение трагизма любви, обреченности ее в мире, в то время, когда я это писал, именно это было для меня очень важно. Вообще надо сказать, что подобное ощущение свойственно всем молодым людям, потому что они воспринимают мир очень трагично.
   Россия - страна беспредельных желаний. У Достоевского есть хорошая фраза: "Если русскому школьнику дать карту звездного неба, он ее моментально исправит". Сегодняшняя молодежь воспринимает мир еще трагичнее, чем мы в свое время. Они как бы живут на ветру. Создается впечатление, что их поселили на вокзале. Ужасные переходы с порнографической литературой, строй девушек на Тверской улице. Ни в одной столице мира подобной "выставки" на центральной улице вы не увидите. Все, что происходит в обществе, - результат морозов предыдущего строя. Строй заморозил нормальную жизнь людей, строй заморозил объяснения нормальной жизни людей и строй объявил грехом всякое плотское начало, которое есть в людях, и поэтому та реакция, которая сейчас происходит, - это результат строя, который был. Была ханжеская страна, где регламентировалось слово "голый", а теперь мы получили полную свободу.
   - Как вы думаете, почему все то, что связано, скажем так, с плотью, считается грехом?
   - Это не совсем так.
   - Хорошо, тогда спрошу по-другому: почему, чтобы любить друг друга, нужен штамп в паспорте? Получается, что со штампом любить можно, а без паспорта - грех.
   - Штамп в паспорте ничего не дает. Дает духовное обязательство, а духовное обязательство дает церковный брак. Штамп в паспорте - это просто некая первая договоренность. Мужчина и женщина договорились жить вместе, пошли в соответствующее учреждение и поставили штамп. Все, не более того.
   А дальше можно разводиться, сходиться - расходиться, изменять друг другу?
   Штамп в паспорте от развода не спасет, более того, он его не запрещает. Но сейчас мы говорим совсем о другом. Семья воспринимается как некая малая церковь. Поэтому в религии развод невозможен, потому что это грех. Этот вопрос стоял очень долго - может ли церковь разрешить некоторые человеческие проявления, без которых он, как выяснилось, не может жить. Его ошибки, например. И если сначала это было невозможно, то потом церковь стала более терпимой. Она начала разрешать разводы простым людям, но при этом совершенно исключала разводы священников.
   Мы с вами говорим совсем об ином. "Я другому отдана и буду век ему верна". Век верна тому, кому отдана Богом. В момент церковного брака происходит некое духовное и даже некое мистическое слияние. Мистический момент, нарушить который невозможно. Как обручение царя с державой.
   До того, как мужчина и женщина переступали порог церкви, им давалось время ухаживания, время сватовства, право быть женихом и невестой, как у Наташи Ростовой и Андрея Болконского.
   - Получается, что ваши пьесы про любовь - это тоже своеобразный бунт?
   - Мои пьесы являлись пьесами человека, живущего в двадцатом веке, с определенным внутренним бунтом, который у меня был на тот момент. "104 страницы про любовь" - бунт человека против установленного. Два человека встречаются и вечером спят друг с другом. В этом был бунт и в этом был эпатаж. И в этом была правда жизни. Но и дальше шла правда. Отношения между собой главные герои трактуют, как свободные, но в итоге получается, что и он, и она попадают под эту любовь, как под поезд. Они начинают требовать друг от друга то, над чем смеялись. Они платят за эти отношения, за эту быстроту. Он - дикой ревностью и попыткой навязать ей то, над чем смеется. Она - несчастьем, потому что понимает, что он никогда не будет ей верить. Та легкость, которая в нем была, оборачивается тупой мужской подозрительностью. Выясняется, что она - тургеневская барышня. Но она этого не знает. Для героев становится нормой то, над чем смеялись в предыдущее время.
   - А "Спортивные сцены..." Там же герои, по-моему, только и делают, что оскорбляют и мучают друг друга.
   - Да, но за всеми муками, которые они доставляют друг другу, стоит любовь. Поэтому они и доставляют друг другу такие муки, поэтому они так страшны и столь беспощадны друг к другу. Потому что каждый из них любит другого. У нее это поздняя любовь, а сначала была просто привычка к нему, которая переросла в любовь, потому что он занял мир. У него - прежняя любовь, на которую не ответили, там все перепутано, потому-то страшная неясность в жизни. Герои этой пьесы живут в стране пустого неба. Где есть только самолеты, Бога там нет. Они живут нормальными вещами, вся жизнь - склад вещей, майки, джинсы, все, что они купили. Вещественный мир, в котором живет большинство. Мир этот глух и страшен. Страшен, потому что в нем люди физически стареют. Потому что духовной жизни нет, в душе не появляется ни новых мыслей, вообще ничего нового. И вид стареющих лиц каждый день приводит героев в страшное состояние. Сначала надо воспитывать душу. Причем каждый день. Ведь Лев Николаевич Толстой недаром в этом смысле очень следил за собой.
   - Интересно, а как за рубежом воспринимали спектакли, поставленные по вашим пьесам?
   - У меня были знакомые иностранки, которые очень любили пьесы про Сократа и Нерона и очень трудно воспринимали пьесы про любовь, они не понимали этих героинь, как можно продолжать любить после всего, что с тобой произошло... Мои знакомые были феминистками и боролись за равноправие отношений между мужчиной и женщиной... Я считал, что мои пьесы очень русские, и западной женщине их не понять.
   И однажды меня пригласили в Швецию, где поставили спектакль по пьесе "Приятная женщина..." Я не знал шведского языка, но я точно знал, какое место из моей пьесы играется. И, знаете, как я это узнал? По реакции.
   Она была точно такой же, как и у нас. И тогда я понял, что разговоры про эмансипированных дам, с которыми я общался, это только разговоры женщин. Что женщины всюду одинаковые. В какой бы стране ни жили, они хотят, чтобы их любили, чтобы они меньше страдали, чтобы им не изменяли...
   Люди действительно во всем мире одинаковые и куда одинаковее, чем кажется. И одиночество женщины в современном мире - общее.
   Вы никогда не задумывались, почему во всем мире больше всего романов у женщин происходит с их врачами?
   - Нет. Почему?
   - Потому что кабинет врача - это единственное место, где женщину понимают и внимательно выслушают все, что она скажет.

Автор: Лада Акимова