Я не вправе обижаться на судьбу

Леонид Зорин - писатель и драматург, автор сценария фильма "Покровские ворота", пьес "Царская охота", "Цитата" и многих других.

   - Леонид Генрихович, в "Зеленых тетрадях" вы пишите, что сопоставлять свои надежды с тем, что сбылось на самом деле, - непосильное испытание. Неужели вы считаете, что так много не сбылось, и что же все-таки самое главное из того, что сбылось?
   - Да, разумеется, когда оцениваешь то, что сделано, и сравниваешь с тем, что хотелось сделать, всегда есть какое-то чувство разочарования и неудовлетворенности, что мне кажется совершенно естественным. Другое дело, что я занимался тем, чем хотел заниматься, и это, конечно, огромная жизненная удача. Но у меня не было выбора. В "Зеленых тетрадях" я как раз пишу, что если бы я не стал литератором, то просто умер бы с голоду. Похоже, я был нацелен на катастрофу. Наверное, даже преподавать в школе я бы не смог. Не было никаких других возможностей не только жизни, но даже существования - либо писать, либо неизвестно, что с этим своим существованием делать.
   - И вы в четыре года от роду, решив, что будете писателем, уже больше ни о чем не думали? Но чем все-таки вызвана такая ранняя уверенность в своем призвании, столь необычном для четырехлетнего ребенка?
   - Да, в четыре года я начал писать стихи. С тех пор буквально исписывал какой-то ерундой гигантские фолианты. Это было просто какое-то словоизвержение. Бедный отец где-то доставал мне толстые конторские книги, и все их я заполнял текстом.
   - Когда же вы научились писать?
   - Тогда же - между четырьмю и пятью годами, и с тех пор это было главное занятие. На мое счастье, потом пришло безумное увлечение футболом, которое несколько выправило, уравновесило положение. Хотя параллельно я все равно писал. Но футболом я все же не хотел заниматься профессионально и достаточно быстро это для себя уяснил. Когда мне исполнилось семнадцать, надо было как-то определяться, и, несмотря на то, что тренер остался недоволен моим решением, я бросил спорт.
   - Ваша первая книжка, изданная, когда вам было девять лет, - это сборник стихов. Почему позднее вы переключились на драматургию, что, впрочем, не исключило появление пьес в стихах?
   - Ну то была небольшая книжечка, и издали ее не потому, что стихи были так хороши, а просто, очевидно, честолюбивые бакинцы хотели иметь своего ребенка-вундеркинда. С этой книжкой я и был отправлен к Алексею Максимовичу Горькому. А потом, примерно с тринадцати-четырнадцати лет пришло безумное увлечение драматургией. Но и первая пьеса была в стихах, называлась она "Герои", а первая, поставленная в бакинском театре, "Соколы", тоже в стихах. Но я веду отсчет своим пьесам от первой постановки в Москве, начиная с сорок девятого года.
   - Вы переехали в Москву в сорок восьмом. Насколько сложен был для вас процесс адаптации?
   - Очень сложен, я же приехал в самый тяжелый момент. Борьба с космополитизмом, политические процессы, дело врачей - вот мои первые годы. Знакомых арестовывали: сегодня я с ними говорил, а завтра они исчезали. Вместе с тем, конечно, молодость брала свое, это естественно. Я жил на Петровском бульваре, который позднее описал в "Покровских воротах". Смена адреса - это такой легкий камуфляж, поскольку тогда еще были живы люди, которых я включил в пьесу, - и Хоботов, и Маргарита Павловна, и Велюров...
   - А вам известна реакция этих людей? Узнавали ли они себя, и как воспринимали то, что видели?
   - Я знаю, что даму, которую я изобразил в Маргарите, друзья каким-то образом уводили от того, чтобы она это смотрела. К тому времени она была уже совсем стара, и им легко это удалось... Остальные смотрели и, говорят, активно обсуждали увиденное. Там была гигантская квартира, и несколько семей не попали в пьесу. Мне рассказывали, что смотрели они по нескольку раз, а многие не расстаются с кассетой. Я тогда, несмотря на грозные годы, был человек веселый, но, как вы помните, Костик, тем не менее, все время живет с ощущением скоротечности своей молодости.
   - А что вы сами испытывали, когда видели своего литературного двойника на сцене или на экране? Вам хотелось, чтобы актеры играли вас? И насколько юный Рубен Симонов в Театре на Малой Бронной и Меньшиков в телеверсии были вам близки, ведь они - люди совсем другого поколения?
   - Это была очень занятная история. По постановке Театра на Малой Бронной я убедился, как точно чувствует Козаков слово и интонацию, и когда я писал сценарий для телефильма, то очень хотел, чтобы Козаков же его и поставил. Но он тогда еще не был знаменит как кинорежиссер. И я провел несколько трудных часов в кабинете генерального директора, который резонно говорил, что у него ходит множество безработных режиссеров. В конце концов он все-таки пошел мне навстречу. Я никак не участвовал в выборе актеров, ничем не стеснял Козакова. И единственное, в чем я проявил немалую активность, это в поисках исполнителя на роль Костика. Всех я отвергал, и группа уже начала меня ненавидеть. И вот наконец мне показали Меньшикова, и сразу же все стало ясно. Не так давно в "Комсомолке" была моя беседа с Ольгой Кучкиной. Ее сопровождая, напечатали рядом две фотографии: Меньшикова и мою, оба мы в ушанках, очень смешно. Не то, что между мной в юности и им внешнее сходство, но настроение какое-то совпало. Трудность была в том, что Меньшиков был уже занят, он должен был сниматься у Райзмана в "Частной жизни". И вот я пишу Райзману письмо с просьбой отпустить Меньшикова, поскольку для меня это так важно. Я сознался, что роль эта автобиографическая, дело, в общем, весьма интимное, и Райзман признался, с королевской щедростью отпустил Олега в "Покровские ворота" .
   - Скажите, а в вашем сыне есть что-то от Костика или это уже совсем другое поколение?
   - Совершенно другое, он никогда не был склонен к таким эскападам.
   - Если, по-вашему, главный жанр двадцатого века - трагикомедия, то каков, на ваш взгляд, будет жанр двадцать первого века?
   - Видите ли, трагикомедия - жанр вечный, потому что он вынужденный. Мы будем и дальше сталкиваться с трагическими событиями, а спасаться должны иронией, поскольку как же иначе их преодолеть? Но трагического будет больше. Может быть, трагедия и станет главным жанром двадцать первого века.
   - Печальный вывод. Но в трагедии есть такое понятие, как катарсис.
   - Я думаю, что это понятие тоже будет изменяться. Да, известно: где трагедия, там и надежда. Но, вы знаете, тут дело весьма непростое. Был такой прекрасный поэт Чичибабин, не очень популярный, но от этого не менее замечательный. У него есть строка просто поразительной гениальности: "Печаль надеждой осквернив". Так что, понимаете, может быть печаль такого градуса, такой шири и такой законченности, что ее нельзя осквернить даже надеждой.

Автор: Марина Гаевская