Ангелы над ущельем

   Я вошла во двор и удивилась, как вымахали на клумбе цветы, желтые, мохнатые, добродушные, названия которым не знаю. И удивилась пышной кроне старой хурмы, дерзнувшей протянуть ветви выше второго этажа моего старого и любимого дома. Но когда вошла под бамбуковый навес летней кухни, остановилась в изумлении небывалом. Под навесом, легкие, изящные, неземные, летали... ангелы. Они грациозно взмахивали крылами, плавно кружили над большим деревянным столом, прохладный ветерок с ущелья теребил их белые хитоны. Ангел по-гречески - вестник, вот и от моих нежданных и негаданных вестников получила я весточку. Кружевная салфетка на столе, на ней письмо: "Как жаль, что я тебя не дождалась. Билеты поменять не смогла, уезжаю с большим сожалением, что не встретились. Но и с радостью - отдохнула прекрасно. Ангелов вырезала из бумаги моя Дарья, мы прикрепили их ниточками к абажуру - пусть летают..."
   Моя иркутская подруга Лиля Ладик. Сколько раз за зиму в письмах мечтали мы с ней, как будем вместе бродить по горам, провожать за море закатное солнце, вместе молиться перед трапезой, сидеть у камина и неспешно рассказывать друг другу то, что в письме не расскажешь. Она приехала в ущелье раньше - "дождусь, хотя бы пару дней вместе". Но не получилось. И только белые ангелы, вырезанные ее дочкой Дарьей, кружат теперь над абажуром, возвещая благую весть, что мой отпуск начался. А в спальне еще одна благая весть - теплое письмо от другой моей гостьи, москвички, преподавателя православной гимназии Натальи Николаевой. Каждый год приезжает она в наше ущелье и почти все лето живет в моем старом доме с детьми, своими и чужими, с подругами и коллегами. Сколько добрых людей побывало здесь на радость мою благодаря Наталье. Православные христиане обязательно находили в тихом ущелье на берегу моря покой и умиротворение. Звонили по возвращении в Москву:
   - Все замечательно! А можно нам на будущий год?
   - Конечно, конечно, можно...
   Отпускные мои будни не подразумевали уединения и на этот раз. Два дня минуло, и остановилась у ворот маршрутка с очередными гостями.
   - Вам поклон из Троице-Сергиевой Лавры!
   Матушка Татьяна, жена священника Николая Михалушкина с дочкой Настей и Настиной подругой Ульяной. Через день подрулил питерский кинорежиссер Александр Богатырев, через неделю - преподаватели Московского Богословского института Регина и Мария Стойловы, мать и дочка. Закрутилась, запестрела веселыми денечками отпускная жизнь. Теплое, прогретое за лето море уже к вечеру выбрасывало нас на береговые камушки, измученных и счастливых. Ужин затягивался за полночь. Пили чай с инжировым вареньем, слушали благословенную тишину, зависшую над старой хурмой, говорили о том, что волнует и что радует. А я просила гостей всегда об одном и том же - помолитесь. Они знали: о часовне. Во имя иконы Казанской Божьей Матери.
   Сосед Сергей, вызвавшийся помочь с часовней, очень торопился к сроку. 4 ноября - день празднования Казанской, и освятить часовню хотелось именно в этот день. Он без устали стучал молотком, прилаживая к стенам ровненькие рейки, выравнивал подоконники. Нас совсем не раздражал стук молотка. Напротив, каждый взмах ловкой Сережиной руки приближал нас к радостному дню освящения часовни. А уж местные ждали! Будет где помолиться, не надо вышагивать по солнцу долгие километры до Пицунды, где есть небольшой храм, но служба бывает редко. А православных здесь много. Абхазы, русские, армяне. Абхазская земля приняла благую весть евангельской мудрости задолго до Руси, здесь подвизались великие подвижники, апостолы Христовы Андрей Первозванный, Симон Кананит, Иоанн Златоуст, мученик Василиск. Древняя абхазская история уходит своими корнями именно в это апостольское служение, доказывая главное - эта земля не просто прекрасна, щедра и плодородна, она свята кровью мучеников христианских, отдавших жизнь за други своя. Апостол Симон уходит с собственного брачного пира в Канне Галилейской, потому что на собственной свадьбе открылся ему смысл самого великого Господнего служения. Он подвизался в уединенной пещере, скрытой от худых глаз язычников, желавших его смерти. Тогда уединенной, а теперь доступной для православных паломников, если у них хорошая обувь и сердечная потребность помолиться в той пещере. Люблю бывать здесь, на Новом Афоне, и, встав в сторонке, в мраке пещерной сырости, почитать акафист апостолу Христову Симону Кананиту.
   Путник у калитки:
   - Говорят, часовню строите?
   - Хотелось бы...
   - А можно здесь будет окреститься? Некрещенными живем - и жена, и дети, неправильно это...
   - Бог даст, на Казанскую.
   Ушел путник, смущенный и торжественный, потому что говорить о сокровенном всегда смущение, потому что говорить о сокровенном - всегда торжество. И пришел городить мне новый забор большой и сильный человек, жизнелюб и балагур Резо. Он ловко распиливал длинные бамбуковые стволы, ловко прилаживал их друг к другу. Начал утром, к вечеру забор был готов. Ровненький, ярко-зеленый, на радость мне, хозяйке, на радость гостям. Сидим с ним в холодке, под инжиром.
   - А знаешь, - большой и крепкий человек, стесняясь, подыскивает нужные слова, - я ведь некрещенный, и жена, и дети - непорядок, слушай. Все собираюсь, да дела...
   - Бог даст, на Казанскую. Приедут священники из Троице-Сергиевой Лавры.
   Резо белозубо улыбается и спрашивает делово:
   - Что для этого надо?
   - А надо для этого крестик на шею и желание...
   - Желание-то есть, а вот крестик... Мне ведь пять крестов надо, на всю семью.
   Вот ведь чудеса: как раз пять маленьких серебряных крестиков на тоненьких изящных цепочках захватила я с собой из Москвы, на всякий случай. Они лежат в бархатной маленькой коробочке и ждут своего часа. Дождались.
   - Я сейчас, Резо.
   Маленькая коробочка ложится в широкую мужскую ладонь.
   - Вот ведь как, чудеса...
   Да, Резо, чудеса. Чудеса - это Господни будни, ими, как шелковыми ниточками, вышито наше повседневное полотно. Господь протягивает свою благословляющую десницу всякому, только еще восхотевшему пойти Ему навстречу. И тебе протянул... И ты ушел с маленькой коробочкой и удивленным сердцем - ждать Казан-ской. Но не дождался.
   - Резо умер, - позвонили, - похороны завтра в три.
   Я вошла во двор, где суровые мужчины стояли небольшими кучками, а женщины суетились вокруг длинных столбов. Резо - большой, красивый, улыбающийся, смотрел с фотокарточки. А под ней утопающий в цветах гроб возвращал к непонятной, несправедливой действительности. Скорбный взгляд жены на мое тихое "примите соболезнования", черный платок на почерневшем лице матери. Он ушел из жизни не успев окреститься, но, может быть, те слова, сказанные недавно в холодке под инжиром "я некрещенный, но собираюсь", зачтутся ему, как шаг навстречу Господу, и Он примет его в обителях небесных? Кто знает... Мы не знаем своего завтрашнего утра, мы не знаем, как распорядится Господь нашими чаяниями и нашими порывами.
   ...Мы летели на моторке по озеру Рица, и сердце таяло от неземной красоты гор с белыми прожилками вечного снега. Он как проседь в зеленых власах мудрой матушки-земли. Потом мы фотографировались с настоящим медвежонком, мама-медведица которого вряд ли пророчила ему карьеру "фотомодели". Медвежонок устал умилять туристов, садился на землю, капризничал. А в маленьком ресторанчике над кручей мы пили вино "изабелла" и ели шашлыки. Положено было сказать тост, и мы почти хором выпалили:
   - За этот благодатный край, куда так хочется вернуться снова!
   Мы и уехали, чтобы вернуться. На Казанскую. Часовенка наша благодаря стараниями соседа Сергея принаряжалась, и мы составляли списки приглашенных гостей. Никого нельзя было забыть. Ни Марию, ни Любовь, ни Валерия с госдачи, ни Мелика, ни Петра, ни Анатолия с рыбзавода, а уж наших, ущельских, и звать не надо, они тут рядышком. Свои, соседские. Вера сажает цветы перед окнами часовни, Шура шьет внуку Дениске стихарик - он будет прислуживать священнику, Заур с женой Людмилой обещают припасти вино к торжеству, Мизроб с женой Валей наводят порядок возле дома, Альбина, жена Сергея, обещала повесить шторы в часовне, а я присмотрела на гудаутском рынке большой и красивый ковер, который ляжет под ноги прихожанам и украсит нашу часовню-храм. Сколько радости таило в себе ожидание праздника, сколько благородных порывов пережили мои ущельские соседи!
   - Как хорошо, скоро будет у нас часовня.

   Я уехала, чтобы скорее возвратиться. Надо привезти иконы и лампады, молитвословы, свечи. Вот оно, все сложено в ящиках в моей московской квартире. И уже срок. И уже - Казанская. Но слово "Абхазия" замельтешило вдруг на экранах телевизоров, и фраза недавняя "мобилизация населения" обрела для меня такой конкретный смысл, что дрогнуло сердце в черном предчувствии. Сережа! Заур! Элизбар! Беслан! Это оно, то самое молодое и здоровое население Абхазии, мобилизованное на границу с Грузией, дабы закрыть своей грудью древнюю землю, которую они зовут Родиной. Они уже закрывали ее десять лет назад, в войну, которая почему-то конфузливо звалась грузино-абхазским конфликтом. Эмзар Ампар до сих пор носит в себе десятки осколков, горькую память той внезапно развязанной войны, в домах еще не успели пожелтеть фотокарточки погибших, а женщины носят еще траур по погибшим мужчинам.
   Этим летом я радовалась переполненным отдыхающими пансионатам, веренице "Икарусов" в сторону Нового Афона, пестроте курортной жизни, по которой истосковались как хозяева, так и гости. Абхазия только начала оправляться, только вздохом облегчения обозначила себя в послевоенной истории. И вот опять сгустились над ней черные тучи, и пять мужчины, умеющие сеять кукурузу, делать вино и строить часовни, вынуждены оставлять дома и идти к границе. Я сидела в дождливой Москве, и болело сердце за молодую жену Элизбара, родившую ему двоих детей, за соседку Альбину, у которой тоже двое, но уже подростков, за Заура Акауба, у которого много племянников призывного возраста, за тех, кто устал воевать и хочет просто жить. "Абхазская сторона потеряла убитыми..." Распоясавшееся в опасности воображение рисовало страшные картины военной жизни, и мое тихое ущелье виделось мне из далекой Москвы чуть ли не с заколоченными крест-накрест окнами, с блиндажами вдоль пустынных пляжей. Господи, сохрани моих друзей! Прозвониться в Пицунду долго не было возможности, и вот однажды прорвалась.
   - Люда, - кричу в трубку, - что с Зауром, Люда?!
   - Виноград собирает, - спокойный голос на другом конце провода.
   - Как виноград? - растерялась я. - А бандиты?
   - Да кто их сюда пустит! Еще пара дней и погонят, откуда пришли. Не в первый раз. Приезжай. Скоро вино молодое будет, погода солнечная. Ты не беспокойся, у нас пансионаты работают, отдыхающие заезжают. Ждем. У Заура машина на ходу, повезет тебя в твою любимую пещеру Симона Кананита.
   Голос женщины спокоен и тих. Так говорят только те женщины, которые уверены: их защитят мужчины. Да кто их сюда пустит... Бандитам не нарушить устоявшейся жизни древней абхазской земли. Кавказ - это не только беспредел озверевших от вседозволенности бандитов, но и древние традиции любви к гостю, который не держит камня за пазухой, и, посаженный за щедрый стол, встает из-за него с благодарностью и молитвой. Такие люди - мои абхазские друзья. Не упрекайте меня в предвзятости. В тихом ущелье под Пицундой отдыхало много православных из России - Москвы, Петербурга, Тюмени, Владимирской области. И все они, уезжая, говорили, что обрели райский уголок на земле, где щедрость природы питается щедростью достойных людей, корнями проросших в красоте Божьего мира. Не зря бытует мнение, что Абхазия - бывший Эдем, земной рай, родина прародителей наших, земля Адама. Может быть, именно в этом, а не в ласкающей морской волне, не в пьянящем благоухании роз, не в умопомрачительных закатах и хрустальных рассветах, не в веселящем кровь молодом вине все дело? Душа-христианка рвется сюда, находя здесь вожделенный покой и тихую радость отчего дома.
   А полы в часовне уже покрашены, иконы развешаны, ковер расстелен. Местные жители ждут не дождутся светлого праздника освящения часовни. Но что делать? Придется подождать еще. Как хорошо, что в православном календаре обозначены две Казанских. Одна осенью в ноябре, другая летняя, в июле. Бог даст, доживем до летних солнечных дней и соберемся все вместе за большим деревянным столом под бамбуковым навесом, и окна новенькой часовни будут распахнуты настежь, и запах ладана смешается с запахом цветущих мандаринов, а капли летнего ливня с каплями освященной на молебне воды, а радость земного бытия с радостью ожидания небесного, а солнечные лучи, скользящие по склону горы, с маленьким огоньком свечи перед Казанской иконой. И будет праздник. И будет ликование.
   А пока впереди время молитв. За древнюю землю, за которую проливали кровь Христовы апостолы и научили этому непростому "ремеслу" нынешних абхазов. За маленькое ущелье на морском берегу, где живут рядом абхазы, армяне, русские, украинцы, грузины. Заборы между их домами скорее больше дань традиции, и мой бамбуковый забор скорее больше для красоты и для радости приезжающих сюда отдохнуть и окрепнуть. А теперь он еще и память о большом и веселом человеке, не дождавшемся часа святого своего крещения. Впереди долгая зима, потом весна, а потом - и летняя Казанская. А пока в ущелье дуют сырые ветра, стучат по крыше затяжные ливни, своим заскорузлым, стариковским стволом скрипит старая хурма под окнами часовни. И только легкие белые ангелы на тонких ниточках, не ведая усталости, летают под плетенным абажуром, храня этот маленький кусочек земли от "глада, труса, огня и потопа и нашествия иноплеменников".