Шаг к храму

Дорога, ставшая судьбой

   Продолжаем публикацию путевых заметок паломницы в Иерусалим. Подошла к концу трехмесячная дорога.

   Свершилось. Наступал самый долгожданный и самый ответственный этап пути. Самолетом из столицы Кипра Никосии до Тель-Авива, а там совсем рядом - святой город Иерусалим. Мой неугасающий маяк, цель моей дороги к Храму, сам Храм... Я прилетаю в Тель-Авив ночью и очень переживаю, как-то оно все будет...
   Ночной Тель-Авив помигал мне яркими огоньками и бросил под колеса черную гладь дороги. Через каждые несколько метров в кромешной темноте вспыхивал яркий указатель "Иерусалим". И километры - 50, 45, 30... С каждой новой цифрой, приближающей меня к цели, екало сердце. Усталость и нервные нагрузки прожитых дней сказались болью в висках и какой-то отстраненностью происходящего: кто-то несется на машине в Иерусалим, город уже совсем рядом, за высокой горой мерцают его "миражные" огоньки. Только почему этот "кто-то" едет в машине? Ведь он прошел десятью российскими и украинскими областями с единственной заветной мыслью войти в святой город теми самыми ногами, месившими грязь под Калугой и Брянском, взбивавшими пыль под Белой Церковью и Путивлем. Как же можно в машине-то?
   - Остановите, - говорю я, забывшись, по-русски.
   Так вот ты какой, Скорбный путь - Виа-Долороза. Каменные мостовые, налепившиеся друг на друга магазинчики, веселые продавцы-арабы ослепительными улыбками зазывают в свои закрома. Они что-то без конца кричат, по тону - шутливое, а один выскакивает из своего магазинчика, хватает за руку, сует под нос темные очки.
   - Не надо, не надо...
   Опять наказание: совсем молоденький "коробейник" трясет предо мной ярко-желтой майкой. Замечательная майка, но мне не надо... Отвожу его руку и хочу закрыть глаза, чтобы схорониться от мельтешения улыбок, пестрых товаров, суеты.
   Первые шаги по Виа-Долороза. Правильно ли, что здесь такая бурная жизнь?
   - Вот здесь, - матушка Наталья, сопровождающая меня в Старом городе, останавливается на обычном камне обычной мостовой, - вот здесь...
   Мы осторожно обходим это место, а сзади нагруженная доверху лепешками тележка грохочет колесами по нашему "вот здесь...".
   Мы с матушкой останавливаемся и отходим в сторону, чтобы не мешать гомону жизни. Стоим, прислонившись к стене. Поднимаю голову и вижу высоко зажатое со всех сторон каменными постройками маленькое окошко. Почти реально представляю в нем любопытное, улыбающееся лицо. "Распни!" - кричал он у претории, сейчас доволен и горд - все получилось по его.

   Мы прошли эту дорогу очень медленными шагами. Сели в изнеможении на каменные ступени с единственным желанием - помолчать. Но нас тут же облепили мальчишки, торговцы открытками. Выбираю одну: Старый город, веселый базарный день. Тогда, когда восходил Спаситель к мученичеству на кресте, все было приблизительно так же. Каждый занимался своим делом и только отвлекался ненадолго, чтобы проводить странного человека, назвавшегося Царем, - к распятию. Потом опять привычные дела и привычные проблемы. Десятки примеров жизни нынешней роятся в моей голове. Как мало преуспели и достигли мы, несмотря на тысячелетия.

   Скорбный путь. А я ведь все представляла совсем по-другому...
   Это купание не бодрит. Оно забавно, и любопытства ради лезут в воду паломники, чтобы рассказывать потом, что вот, мол, в Мертвом море купался и это - непередаваемо... Забавляется, кто как может. Кто читает газету, развалившись на застывшей глади воды, как на домашнем диване, кто небрежно покуривает сигару, кто вытянулся во весь рост, разомлев от жары. Но большинство визжит, барахтается, смеется. Еще бы, вода Мертвого моря удержит всякого, уметь плавать в ней совсем необязательно. На вид она неприятная, будто густой мазут масляниста, на вкус - сплошная соль и горечь. Греки называют еще море Асфальтовым, уж очень много в нем горной смолы, другими словами - асфальта. Ничего живого в нем не водится, потому и Мертвое. Память о нечестивых городах Содоме и Гоморре - это блестящее блюдце среди пустынной долины. Все, что осталось...
   Вот и пришла пора расставаться. На столе моей кельи - несколько маленьких иконок, гроздь винограда и просфора. Пока бегала умываться к ручью, кто-то из сестер принес подарки. Теперь уже и не узнать, кто. В монастыре закон тайной милостыни. Все добрые дела делаются тихо, незаметно.
   Вещи собраны. Поверх сумки - оливковая веточка. Довезу ли? Выхожу в монастырский двор, пытаясь запомнить каждую деталь, каждую прожилку на каменистых ступенях, темную кору инжира у часовни, звон колокола, который звал к обедне почти десять дней. Схимонахиня Анна, сгорбленная в три погибели, но с глазами озорной девчонки, семенит навстречу:
   - Не бойся грусти. Она предвестница долгой радости. Ведь всю жизнь будешь вспоминать и радоваться - пришла в святые места, одна, не убоялась. Гробу поклонилась, воздухом Святого города подышала.
   Не убоялась... Очень даже убоялась, матушка Анна, и сейчас боюсь. Прощания.
   "Какие чувства испытали вы на Святой земле?" - спрашивают часто. Какие чувства? Попросят вас пересказать симфонический концерт, сумеете? И я не сумею. Иерусалим стал больше ощущением, нежели реальностью. Сначала он участил пульс, а потом потек по жилам достойно и трепетно. Его нельзя воспринимать без дороги к нему. Это одна, неделимая жизнь, прожитая на едином дыхании.
   Напутственный молебен. Святая вода на лице смешалась со слезами, и теперь уже что скрываться. Встаю на колени перед отцом Варфоломеем. Он кладет на голову руку, шепчет слова молитвы.
   И вот запели матушки удивительную светлую песнь "Прощание с Иерусалимом": "Сердцу милый, возделенный, Иерусалим, святейший град, ты прощай, мой незабвенный, мой поклон тебе у врат". Чистые голоса. Родные лица. Стоят рядком. Черные апостольники. Длинные юбки. Грустные глаза. Я благодарна вам за эту грусть, сестры. Скрипнули ворота. Машина. Матушка Татьяна протягивает мне кассету:
   - Записали тебе, сестра, нашу песню, будешь в Москве слушать.
   Бережно кладу ее в сумку. Если спросят меня на таможне, везу ли я золото, я покажу им эту кассету.