Шаг к храму

Жертва вечерняя

   "Отчаяние - грех", - утверждают святые отцы. Но мало кто не знает его горького вкуса.

   Ранняя литургия в Преображенском храме Верхотурского мужского монастыря. Я пришла чуть свет, но опять оказалось - позже его, незнакомого человека в высоких резиновых сапогах, старой линялой куртке. Он уже стоял перед алтарем по стойке "смирно", как стоит на плацу вышколенный солдат перед строгим, вызывающим священный трепет, генералом. Вот уже пятый день живу в монастыре, и пятый день этот человек меня опережает. Прихожу - он уже на службе, ухожу - он еще стоит. Вытянут в струнку, внимателен, благочестив. Как удается ему, будто забыв обо всем на свете, растворяться в молитвенном состоянии? Кто он? Зову на помощь наместника.
   - Степан! - сразу вычисляет игумен Филипп. - Он у нас бригадир трудников. Жизнь - хоть роман с него пиши. Но это если сам расскажет...
    Настороженный взгляд слегка раскосых темных глаз, широкие скулы:
   - Якут я, Степан Иванович Терешкин, в монастыре давно живу. Даже и не знаю, с чего начать...
   И начал - сначала. Рассказал про первую любовь, школьную, незабываемую.
   - Она самой красивой девочкой в школе была. Догулялись до ребенка. Опомнились, когда рожать срок подоспел. Она в слезы: "Узнают, все узнают, засмеют..." Родила и оставила в роддоме. Но Якутск город небольшой, шила в мешке не утаишь.
   Конечно, та красивая девочка женой не стала. Он окончил школу, поступил в Якутский университет. Женился. После университета попал на хорошую работу. Жить бы да радоваться. Но просочилась худая весть: жена ему изменила. Молодость горяча, горда и чересчур справедлива. Хотелось упоительной правды, бескомпромиссной философии. Не смог простить.
   - Я не смог простить. Я оставил эту женщину.
   Потом была пора зализывания ран. Гордое сердце требовало к себе повышенного интереса и попалось на этот интерес как на цепкий крючок на прочной леске. Женщина, брошенная мужем, приехала на Север тоже зализывать раны. И ей хотелось устроить жизнь, создать семью. Как в песне: "вот и встретились два одиночества..." Встретились и, не долго думая, бросились в объятья друг к другу, перечеркивая каждый свое ненавистное одиночество и каждый свою прошлую незадавшуюся жизнь. Степан к этому времени не бедствовал. На Севере, если работать, не станешь считать копейки до зарплаты.
   - Давай переедем ко мне в Иваново, - попросило одно одиночество у другого.
   - Давай, - легко согласилось северное одиночество.
   - Вы не борец, Степан?
   - Не знаю. Я сразу понял, что теща и жена задумали от меня избавиться. С деньгами-то я и сам себе был мил, а без денег... Жена твердила: поезжай в Москву на заработки, люди едут, хорошо устраиваются, надо крутиться... Куда я поеду, кто меня там ждет, ни одной живой души у меня в столице не было. Да и боялся я этого города, там такая непохожая на Якутию жизнь.
   Он противился сердцем, а жена подталкивала к двери - поезжай, устроишься, я к тебе приеду.
   Поехал. Но "степаны из Якутии", хоть и с хорошими руками, толковыми головами, не очень нужны раскрученной столице. Он помыкался, помыкался без денег и жилья, да и решил возвратиться в Якутию. Понял, что никто его обратно в Иваново не примет, а там, дома, его еще помнят, там есть родные, мать, сын. Дал жене в Иваново телеграмму: "Вышли денег на дорогу в Якутию". Ответа не дождался. Он облюбовал себе для ночлега аэропорт "Домодедово". Там всегда много народа, рейсы часто задерживаются, можно затеряться в многолюдье и не попадаться на глаза стражам порядка. Деньги кончились совсем. Вчера еще выпил стакан чая с куском засохшей булки в домодедовском буфете, а сегодня уже кружилась от голода голова. Может, сегодня будет телеграмма или перевод? Не было. Может, завтра? Но не будет и завтра.
   Конечно, его тут же вычислил наметанный глаз криминального домодедовского завсегдатая. Предложил услугу: продай ящик "Мальборо" - будут деньги. Продал, потом еще. Потом запил от дармовых червонцев. Похмелье было тяжелым и - "в последний раз"... Криминальные завсегдатаи демонстрировали "высокие образчики" мужской дружбы. И опять хотелось есть, и бутерброды с сыром в домодедовском буфете казались самым желанным на свете лакомством. Голод не тетка...
   - Начинается регистрация на рейс...
   Оживление, суета у стойки. Сиротливая дорожная сумка в черно-серую клеточку. Чья? Никто не смотрит. Так хочется есть. И выпить. И закурить. И, конечно, улететь в Якутию. Но это потом, а сначала бутерброд с сыром, два, три бутерброда... У бесхозной сумки сразу нашлась хозяйка. Она закричала, схватила Степана за руку, стала хлестать его по лицу. Милиция в аэропортах мобильна. Уже через полчаса за "попытку украсть дорожную сумку" Степана Терешкина везли в наручниках в "Матросскую тишину".
   Потом, после суда, его повезли в "столыпинском вагоне" в Каширский централ. Там, в централе, он до дна испил горькую чашу тюремных будней. Сидел в изоляторе, в бетонном мешке с маленьким, будто в насмешку, оконцем. Валявшийся на полу матрац кишел вшами, и опять он молился, и опять. Господи, помилуй - не сходило с его губ. Так и жил. Страдал и молился. Скрипел зубами от отчаяния и взывал к Богу. Некрещеный, несчастный, всеми оставленный. Освободился. Куда ехать? Некуда. Но не оставаться же на ступеньках Каширского централа? Дал телеграмму в Иваново, последней своей жене - помоги деньгами, освободился, хочу уехать в Якутию. Не ответила. Послал телеграмму первой жене в Якутию. "Помоги!" И опять он в Домодедово, опять кругами ходят вокруг него смурные мужики с угрюмыми лицами. У них чутье на сидевших. Опять готовы услужить... Помоги, Господи, избавь от их навязчивого участия. За ним уже следили, его пасли. Но вот он, долгожданный перевод. Скорее, скорее, схватил деньги, бегом в кассу, на регистрацию, в самолет.
   Все. На этом он поставил точку в поисках семейного счастья. Уехал. Опять на стройку, зарабатывать и ни о чем не думать. Стал пить. В водке глушил, топил все свои так мучающие трезвую голову вопросы - зачем живу, зачем? Однажды после похмелья шел себе и шел по тихой улице северного поселка и вышел - к храму. Он помнит, как стоял несколько минут в растерянности, силясь понять, почему он так долго ходил мимо. Почему не поспешил сюда сразу же, как освободился. Почему, почему, почему...
   Это было одиннадцатого октября. Накануне Покрова Матери Божией. Под Ее покров и шагнул Степан из ветра и холода северной непогоды.
   - Я хочу окреститься, но у меня нет денег, я очень хочу, я отдам, заработаю, окрестите меня в кредит.
   Крещеным человеком вышел он опять в непогоду, опять в суету, опять в взбудораженный человеческими страстями мир. Но уже новое время отмерял его календарь.
   Через несколько дней после крещения он узнает, что в Свердловской области, в городе Верхотурье, есть монастырь, где нужны крепкие мужские руки. Не раздумывая едет.
   - Я инженер-строитель, образование высшее, но согласен на любую работу, возьмите.
   Его взяли в трудники. Дали койку в общежитии, зачислили на монастырское довольствие. И здесь, в Верхотурье, он впервые познал сладость горьких слез от покаянной молитвы. Оказывается, так всего много надо выгрести из души, так о многом посокрушаться, пожалеть да подумать. Долго Господь ждал свое заблудшее чадо, долго водил по земной, безрадостной пустыне, пока не подвел к дверям храма, не ткнул, как слепого котенка носом, за его высокую ограду. Тебе сюда, несмышленый и неразумный. За какими такими миражами гонялся ты по жизни, чего ищешь там, где пустота, зачем прислуживаешь своим страстям, прогибаясь перед их надуманной значимостью? Раскрой сердце, не таи слез, омой ими и собственные заблуждения, людскую злобу и жестокосердие.
   - В монастыре уже не было искушений?
   - Были. Бес держит крепко, не хочет выпускать добычу. Я уже здесь, Господи, прости, запил. Выгнали меня за пьянку, а я приду днем к раке праведного Симеона, упаду на колени и плачу, плачу. "Неупиваемой Чаше" молился. Скорби не оставляют, но только знаю я, каким оружием против скорбей воевать. Простили меня, опять вернулся. Радуюсь, работаю, а душа ликует. Да только враг радости не любит. Опять запил, грешный, опять выгнали. Скитался, рядом с монастырем жил, приходил и скулил возле проходной, как приблудная собака, - не гоните, простите. Упал перед наместником, плачу. Опять простили меня. И опять радуюсь, опять прошу у Господа, чтобы дал мне силы побороть грех, посрамить его. Сейчас новый наместник пришел, игумен Филипп. Назначил меня бригадиром трудников. По милости Божьей, подвизаюсь. Трудись и молись - закон монастырский. А что еще для спасения надо?
   Плывет, плывет по храму молитва. "Да исправится молитва моя, яко кадило пред Тобою". "Воздеяние руку моею, жертва вечерняя..." Душа ли жертва, жизнь ли жертва, слезы ли перед алтарем жертвенные и особенно солоны? Наверное, и то, и другое, и третье. Господь имеет силу соединять несоединимое. И в этом его непостижимая мудрость. Слезы и радость, отчаяние и надежда, жертва и подарок. Нам ли разбираться в истоках этой несовместимости? Нет. Нам радоваться и благодарить. За возможность пусть вечерней, но все-таки успевшей до срока - жертвы.