Судьбы людские

К отцу на фронт

   Одиннадцатилетним мальчишкой Виктор Анатольевич Дудко прошел пол-Европы во время Великой Отечественной войны в поисках отца.

   Человеческая память похожа на кладовую, в которой утиль порой перемешан с настоящими сокровищами. Иногда достаточно незначительного повода, чтобы извлечь поистине бесценные воспоминания. Виктора Анатольевича Дудко, заведующего кафедрой, в институте попросили сделать доклад о Великой Отечественной войне к Дню Победы. Как человек творческий, он не хотел, чтобы аудитория, скучая, внимала шаблонному монотонному докладу на тему, которая не должна оставлять равнодушным. Наверное, желание расшевелить слушателя и вызвало вспышку озарения, высветившую события почти шестидесятилетней давности. Виктор Анатольевич впервые за многие десятилетия вспомнил, как он одиннадцатилетним мальчишкой отправился на фронт искать отца. И нашел! Может, правда, не стоит в очередной раз говорить о войне, как об историческом событии, как о всенародном бедствии? Может, просто вспомнить войну такой, какой увидел ее ребенок?
   Начало войны ему запомнилось нашествием... саранчи. Витя родился и вырос в Средней Азии. Дед Вити переехал сюда с Украины во время столыпинской реформы, когда безземельным крестьянам стали давать наделы в необжитых местах. Так в Киргизии возникло Семиречье, объединившее несколько украинских поселений. Потом отец Виктора перебрался в Ташкент, а затем в Фергану. А что такое Фергана? Это - лето круглый год. И семилетний пацаненок не мог, естественно, понять, что значит начавшаяся где-то далеко, за тысячи километров, война. В конце 41-го года отца Вити, вольнонаемного бухгалтера НКВД, призвали в армию. Конечно, сын плакал, провожая отца на фронт. Дыхание войны начало ощущаться, только когда стали привозить эвакуированных. Но все тогда жили дружно и делили кусок хлеба по-братски. А вот огромные тучи саранчи, все сметающей на своем пути, запомнились. На хлопковых полях вдоль арыков высаживали тутовник. После атаки саранчи в полях чернели голые стволы тутовника, не то что без листьев - без ветвей! В то время, когда солдаты сражались на фронте с фашистской саранчой, в далеком Узбекистане все как один поднялись на борьбу с прожорливыми насекомыми. Словом, войну маленький Витя увидел своими глазами, когда отправился с мамой из Узбекистана на Украину по вызову отца.
   - Во время войны нельзя было передвигаться просто так по стране. Вот отец и прислал нам вызов. Конечно, ни у меня, ни у моей сестренки никто не спрашивал согласия на переезд. Собрала мама вещи, и двинулись мы на Украину, к отцу. Через Москву нас не пустили. Из Саратова вернули на запад, поехали через Калининград. Мы проезжали через Сталинград. Я на всю жизнь запомнил разрушенный город. Двигались по югу через Донецк до Киева. В начале января приехали в Каменец-Подольский. Это был известный всей стране город по роману Николая Островского о Павке Корчагине. Но к тому времени он превратился в захолустный городишко. Слишком долго мы добирались и отца не застали. Да и обещанного жилья не получили, его забрал полковник медицинской службы. Но ничего, нас разместили. После узбекских глинобитных мазанок меня поразили дома из камня. Я пошел учиться.
   Как мне пришла мысль отправиться на фронт искать отца? Тогда вся страна жила войной. Все мальчишки рвались на фронт, ну, может, не в моем возрасте: мне только-только одиннадцать стукнуло. Наверное, так все сошлось. Разочарование, что не увидел отца, и горячее желание увидеться с ним. В парке нашел гранату, кинул ее, и мне кусочек пальца оторвало. Украинского языка я не знал, поэтому моя успеваемость в школе поползла резко вниз. И последней, решающей каплей стало то, что появился сержант-фронтовик с весточкой от отца. Решение рвануть на фронт за отцом, видимо, было спонтанным. Маме я ничего говорить не собирался. А сержант меня не отговаривал. Ему, как я теперь понимаю, лет 18-20 было, он от меня недалеко ушел. Он прихватил свой вещмешок, а я так и вовсе налегке - взяли и поехали.
   Страшно не было ни капельки. Да и чего бояться? Люди все очень по-доброму друг к другу относились, помогали, чем могли. Гроздьями висели на поручнях вагонов. В мирной жизни движение беспрестанное. А уж в военное время и подавно: все едут кто куда, с баулами, узлами. котомками. Трагедия, если не удастся попасть на поезд. Мы с моим сержантиком, конечно, были безбилетными. Ехали на крыше вагона. Помню, крыши были такими плоскими с большим количеством труб. Заберешься наверх, за теплую трубу возьмешься и спишь. Ехали мы по Карпатам. Вниз поезд шел довольно быстро, а вверх: еле полз по горам. Паровоз был довольно хиленький - "овечка". Когда он начинал двигаться, сначала у него колеса быстро-быстро вращались, но сдвинуться с места он не мог. Потом двигался назад, а уж потом делал рывок вперед. Медленно разгонялся, поэтому вскакивать было легко на подножку. Никто никого не отпихивал, наоборот, помогали забраться. Может, за исключением проводников, которые не пускали, закрывали двери. Но подножка снаружи довольно низко, не проблема вскочить на нее. Вот на этих трех ступеньках люди, которым не досталось билетов, и висели гроздьями.
   Только на подъезде к границе нам удалось попасть внутрь вагона, в котором ехали одни солдаты. Они наперебой угощали меня чем только могли. Конечно, у меня не было никаких документов, и все об этом знали. Когда в вагон зашел патруль, солдаты помогли мне залезть под нижнюю полку и там затаиться. Когда патруль проверял документы, солдаты встали, чтобы закрыть меня.
   Как мы по Польше ехали, не помню. После Перемышля поезда не ходили, видимо, оттуда мы уже на попутках добирались. Наконец оказались на юге Польши, на берегу Одера - тогда пограничной между Польшей и Германией реке. Перебрались на немецкую сторону. Мой провожатый сбегал в комендатуру. Возвращается оттуда с извинениями: так и так, дескать, ему в другую сторону, нежели мне. Стою рядом с регулировщицей. Смотрю, едет "БМВ". Остановилась машина, регулировщица подошла к ней. Кто уж там из машины спросил ее, что это за малец (про меня) - не знаю. Она объяснила, что мальчишка ищет отца, который воюет в составе 4-го Украинского фронта.
   Меня пригласили в машину. В машине генерал. Но кто, что - откуда мне знать?! Понятно, что до этого я не то что на таком автомобиле, вообще на машине не ездил. Но у меня уже и так впечатлений было сверх головы. Разморило меня в тепле. Приехали и остановились в Моравской Остраве в Чехословакии. Генерал Епишев через своего порученца вызвал отца. Там переполох. Отец - капитан, не самый высокий воинский чин, и вдруг его вызывают к генералу! Все переполошились черт знает как, и начальство, и, разумеется, отец перепугались. Потом-то уж успокоились.
   У генерала огромная комната. Он за столом. Помню, телефон на столе. Я сижу в конце комнаты на диване. Вошел отец, докладывает по всей форме генералу. И тут генерал обращается к отцу: "А вы никого не узнаете?" Отец обернулся в мою сторону, я бросился к нему. Когда отец уходил на фронт, я был и младше, считай, на четыре года, и меньше ростом. Уж не знаю, узнал, понял или почувствовал он, что видит перед собой сынишку. Я, наверное, сразу бы и не узнал его, если бы не знал, что это он.
   Прежде чем нам уйти, генерал сказал отцу: "Война заканчивается, мы составляем списки участников. Давай включим в них твоего сына!" Батя, думаю, как и любой на его месте, отказался от высокой чести. Я был с ним солидарен. Ну как же иначе?! Я не сражался, в плен немцев не брал - какой из меня солдат? Хотя было бы интересно. Но это я так сейчас, по старости думаю: а почему бы и нет? Но что тут и говорить - не сражался я как солдат! У меня был порыв - к отцу!
   Немцев живых я только пленных видел. В городе они ходили десятками вдоль дороги, по тротуару им ходить не разрешалось. Немцы ходили на работу по десять человек. Идут струночкой, без конвоя, спокойно. К немцам наши - и солдаты, и офицеры - по-моему, никак не относились. Никаких контактов не было с пленными. А вот чехи страшно не любили немцев. Чуть не плевались на них. А наших в Польше не любили. Это запомнилось.
   Возвращались домой по югу Польши. Там уже война кончилась. Конец войны я помню. 8 мая вдруг в 9-10 часов вечера, когда уже темно, стали все стрелять. В чем дело? Конец войне! Правда, 4-й Украинский еще несколько дней воевал, но это я уже позже узнал.
   Мне - что? Мне - хорошо, я же вместе с отцом! Питался нормально, форма у меня была военная, но без погон. Ко мне, солдату, просто замечательно относились - как к дару какому-то просто, маленькому человечку из родного дома, с Родины. Готовы были все отдать!
   Почему я говорю, что меня чуть было солдатом не записал генерал Епишев? Он же мне не представлялся! Просто я уже после узнал, что начальником штаба был как раз Епишев. Там тогда два генерала было: Епишев и Мехлис. Про последнего приходилось слышать, что это - страшный человек. Поэтому я и думаю, что из двух возможных генералов "моим" был Епишев как более человечный.
   Где-то в сентябре 1945 года мы с отцом приехали в Станислав (Ивано-Франковск). Там и начали расформировываться фронт и армия. Пробыли на Западной Украине до начала 48-го года, а потом отец отправился служить в Германию. Тогда вышло постановление, по которому детей с собой брать было нельзя. После войны жизнь на Украине была голодная. Наверное, поэтому меня отец отправил к своему брату в Киргизию.
   Виктор Анатольевич по праву считает, что его жизнь удалась. Он стал ученым-ракетостроителем, занимался вычислительной техникой, работал на космос.
   Виктор Анатольевич всю жизнь живо интересуется многими вещами в различных областях. Но и сам он способен на удивительные поступки. Мальчишкой удрал на фронт в поисках отца, а совсем недавно, в зрелом возрасте, Виктору Анатольевичу удалось то, о чем только мечтал Лысенко. У Виктора Анатольевича произошло опыление и выращивание на огуречной плети перцев! Выросли перец-огурец и огурец-перец. Такого не бывает, быть не должно: огурец и перец не перекрещиваются, а у Виктора Анатольевича получилось!
   Виктор Анатольевич надеется: вдруг среди читателей "Семьи" найдутся однополчане отца, с которыми его свела судьба на фронте?