Традиции

Гостомельское гостеприимство

   Усилиями истинных подвижников по мере своих сил жители села Гостомль стараются сохранять память о своем великом земляке - писателе Николае Семеновиче Лескове.

   Стал я в какой-то мере виновником дорожного происшествия. По пути из села Гостомль к урочищу Панино я, увидев группку из трех человек, уныло бредущих навстречу, достал фотокамеру и сделал снимок (вокруг стояла зимняя благодать, и показалось, что будет красиво). Один из трех выделился из группы и с неопределенными намерениями, шатаясь, рванул ко мне. В этот момент из-за холма вынырнула машина. Хода она не сбавляла и пыталась мужика объехать, он же, так как машина была за спиной, ничего не видел и, выписывая синусоиду, шел в мою сторону. Объехать водителю (уже можно было разглядеть, что это почтовый автофургон) не удалось - удар пришелся плашмя по спине мужика, и тот отлетел метров на десять. Шофер наконец нажал на тормоз и отвернул на меня - я едва отскочил. Мужик лежал недвижим, из его рта показалась струйка крови...
   Сразу истошно закричала женщина (из тех трех, тоже сильно пьяная): "Васечка, что ж такое... Вставай, не умирай!.." Так продолжалось минут десять, водитель фургона был в шоке. Наконец сбитого подняли и стали затаскивать в фургон. Мужик очнулся и напоследок пробормотал: "Ты это, Нин... гусей-то накорми, что ль..." Но женщина юркнула за ним в фургон.
   Машина кометой умчалась к райцентру, оставляя за собой снежный шлейф, третий (из той троицы) побрел молча в ту же сторону, что и я, только чуть поодаль от меня, а сворачивая к своей деревне, мрачно обронил: <Вишь, свеклу-то нынче в поле зимовать оставили..." И как-то неловко махнул рукой.
   Я, еще немного пройдя по пустынной дороге, повернул назад. Ну что я там, в бывшем имении Лесковых, увижу, если мне уже рассказали, что там только кустарник и снежные наносы? Не дошел я до Панино около двух километров. Думалось вот о чем. Спившийся мужик, неизвестно что у него на уме было, а когда беда пришла - не о себе, о гусях вспомнил. Значит, крестьянская жилка не задушена. И не его вина, что колхоз развален, даже свеклу убрать не смогли. Я же не был на его месте - может, тоже запил бы... Кстати, я потом узнал: с тем мужиком все нормально, только несколько ребер сломано.
   Вообще люди здесь красивы и статны, что невольно наводит на мысль: во времена помещиков баре не брезговали улучшать крестьянскую породу за счет своих <голубых кровей>. Но что делать, если царское крепостное право заменил рабский колхозный строй, окончательно отучивший крестьянина думать своей головой и надеяться только на себя?
   Поразительно, что и во времена Лескова здесь тоже царила нищета. Когда его отец вышел в 1839 году в отставку и купил хутор в Добрынском приходе, поселение это с трудом можно было назвать <имением>. Халупа, едва похожая на усадьбу, да два крепостных двора - вот и все имение. Николаше, старшему из выводка Лесковых (всего детей было семеро), вместо игр приходилось приглядывать за малышами, да и все <прелести> деревенской жизни, заключающиеся как в природе, общении с простыми людьми, так и в тяготах, стали ему понятны вполне. Все это нашло потом отражение в литературных трудах.
   Одно из произведений, целиком посвященное Панину и окрестностям, - "Дворянский бунт в Добрынском уезде" - очерк, основанный на реальных событиях. Есть там и такое размышление: <...все мы люди - все человеки, и слава Богу, что, валяясь в бездне греховной, способны еще хотя гуняво призывать неисследную бездну отчего милосердия. (И да сохранена будет эта способность каждой живой душе.)>
    Обращено это к одному из тогдашних добрынских батюшек, отцу Василию (село Добрынь находится в трех километрах от урочища Панино), который слишком дружил со спиртным и крепкой махоркой. Те из населения, кто пьет (я имею в виду наши дни), тоже ведь душевно страдают, разница только в том, что на нынешнего русского мужика не находится своего Лескова, который воспел бы Левшу XXI века или <очарованного странника>.
   Или взять из того же очерка рассказ про другого попа, Пармена. Был он "женонеистовствен", то бишь крепко охоч до женского полу, и, когда на водяной толчее при Панине начиналось толчение замашек, случались там настоящие Содом и Гоморра, к которым присоединялся и батюшка. На толчее, среди куч замашек <лежали и, от скуки зевая, потягивались бабы молодые, сочные, охочие к винцу и поотдохнувшие от полевой страды. Вырвавшись на волю со всяким поползновением к греху, они, как дикарки, отдавались ему без всякой удержи, едва ли не по произволу каждого...>.
   Вот вам XIX век! В школах такого не проходят, а ведь некоторые склонны думать, что он состоял сплошь из "Муму" и Эраста Фандорина.
   А вот теперь наконец познакомимся с нашим героем, тем более что непонятные (в их подлинном смысле) слова "толчея", "замашки" и прочее разъяснить способен лишь он. Зовут этого человека Николай Андреевич Сморчков. Он - бывший директор Гостомльской школы, учитель истории и основатель Музея Лескова. Он-то меня и просветил насчет <толчеи>:
   - Крестьяне здесь издавна выращивали коноплю, и это была самая доходная культура. Из нее делали одежду, масло и даже под урожай конопли брали в долг. Среди дворян Добрынского прихода Лесковы были самыми бедными, но в Панине была небольшая мельница и толчея, которые давали небольшой - 300 рублей в год - доход. На толчее перерабатывалась конопля. Ну, женщины туда приезжали отдохнувшие, полные сил, вот и рассказывал про эту осеннюю пору Лесков, что якобы там <чертям было тошно от заботы вести записи людским прегрешениям>. У нас в музее есть макет толчеи и есть даже плетеный сарайчик, в котором все это творилось...
   На пенсию, несмотря на преклонный возраст, Николай Андреевич вышел только в этом году. Теперь он по должности только <смотритель музея> с ежемесячным содержанием в 300 рублей. На фоне всеобщего оскудения музей представляется прямо-таки оазисом, и это несмотря на то что не в лучшем состоянии и положении сейчас Лесковский музей в Орле, <старший брат> гостомельского.
   С музея Лескова в Орле все и начиналось. Где-то в конце 50-х годов прошлого века Лескова из разряда реакционных писателей причислили к лику <классиков> и стали печатать большими тиражами. Как раз к этому времени из другого района Орловской области, Болховского, сюда переехала молодая супружеская чета учителей - Николай Андреевич и Таисия Ивановна Сморчковы. Как историк, Николай Андреевич знал, что здесь была вотчина Лесковых, но ровным счетом ничего ни в селе, ни в окрестных деревнях, которые Лесков описывал в своих повестях <Житие одной бабы>, <Пугало>, <Старые годы в селе Плодомасове>, не было. Стараниями гостомельской интеллигенции школу назвали именем Лескова, то же имя получил и колхоз. Для советского колхоза имя помещика звучит как-то противоречиво, но ведь речь шла не о крепостнике, а о литераторе.
   Тогда еще жива была Никольская церковь в Добрыни, героиня очерка "Дворянский бунт...", она была деревянной и использовалась под колхозные нужды. После войны там еще была служба, но из-за бедности населения приход все-таки закрыли и Бога отменили. На погосте возле церкви похоронены отец Лескова, его сестра Маша и его сын Дмитрий, но уже в те годы могилы представляли собой безымянные холмики (памятники украли) и нельзя было с достоверностью установить, кто и где лежит. Супруги Сморчковы вместе с учениками развернули краеведческую деятельность и многое обнаружили. В частности, место усадебного дома в урочище Панино и облик построек тогдашнего времени.
   В 1974 году в Орле открылся музей Лескова. "Как же так, - подумали супруги, - мы ведь тоже можем!" А между тем в то время ни в школе, ни в селе даже не было портрета писателя.
   Начали с собственных выдумок. Под музей решили оборудовать ветхое здание школьных мастерских. При помощи колхоза (он дал 200 рублей) и своими силами домик перестроили, обложили кирпичом и приступили к заполнению внутренних пространств экспонатами. Привезли списанные витрины из Орла. Для <разминки> решили начать с предметов, рассказывающих о быте крестьян, населявших некогда благословенные селения в долине речки Гостомки. Люди откликнулись со всей открытой душой и понесли фамильные реликвии - начиная от полотенец и одежды, сотканных из конопляных нитей, и заканчивая ткацким станом и всякими нехитрыми крестьянскими приспособлениями типа ступы или стиральной доски. Самое характерное, что люди даже не задумывались о том, что за это можно получить какие-то деньги.
   Времена были, мягко говоря, проще, чем ныне. И люди тогда хотя бы во что-то верили. Нашли даже несколько стареньких и почти потерявших лики икон, тех самых, из Добрынской церкви (сама церковь окончательно сгнила и сгорела). Но особенно Николай Андреевич благодарен мужикам, которые сработали макеты старинных построек:
   - Это были простые, малограмотные крестьяне. Модель Никольской церкви сделал Михаил Иванович Паничев, колхозный шофер; отец его когда-то при этой церкви служил. Толчею делали отец и сын Чепурновы - Николай Петрович и Леонид Николаевич. Курную избу (они топились <по-черному>, и крестьяне тогда в таких жили) делал Григорий Иванович Румянцев. <Пуньку> (небольшой плетеный сарайчик, куда молодых отсылали жить после свадьбы) делал Виктор Матвеевич Решин, мельницу - Иван Ефимович Чепурнов. Все они теперь - покойные,